Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

него верхом и принялся фальшиво насвистывать мотив скабрёзной песенки. Остальные выстроились за спиной аптекаря с видом суровых инквизиторов, а лучший агент «Летучего отряда» застыл в дверях подле своих бойцов.

Руднев вгляделся в лицо сидевшего перед ним в кресле человека, и снова, как когда-то в допросной камере Бутырки, черты лица Ютенштайна расплылись словно в мареве или болезненном бреду.

Дмитрий Николаевич прикрыл глаза и забормотал:

– О, всеблагий отче Николае, пастырю и учителю всех верою притекающих к твоему заступлению, и теплою молитвою тебя призывающих, скоро потщися, и избави Христово стадо от волков губящих е…

Барон в голос расхохотался. Ютенштайн сделал негодующий жест в адрес Птолемея Вольфовича.

– Ведите себя пристойно, господин барон! – презрительно обронил он. – Потребность в молитве нужно уважать! – и уже обращаясь к Рудневу, милостиво дозволил: – Продолжайте, Дмитрий Николаевич, не стесняйтесь!

Все эти несколько секунд, покуда аптекарь говорил, Руднев не сводил с заговорщика взгляд, смотря через полусомкнутые веки, изо всех сил заставляя себя не обращать внимания на бесцветный голос Ютенштайна, а сосредоточиться лишь на почти забытых словах молитвы к небесному покровителю отца. Это сосредоточение на святом слове помогло! Неуловимый лик дрогнул. На короткое мгновенье сидящий перед Дмитрием Николаевичем человек обрёл свой истинный облик, тот самый, который Руднев и ожидал увидеть.

– Добрый вечер, господин профессор, – произнёс Дмитрий Николаевич. – Признаюсь, я удивлён нашей встрече, ведь мне недавно сообщили, что вы будто бы скончались.

Вновь утративший чёткость черт глава Капитула удивлённо приподнял брови.

– Вы, Дмитрий Николаевич, первый из непосвящённых, кто догадался, – всё так же неспешно произнёс он.

– Я, по крайней мере, второй, – возразил Руднев. – Первым был надворный советник Фролов, которого вы сделали калекой, заставив выстрелить в самого себя, а перед тем – организовать ваш побег. На больничной койке он смог написать записку, где назвал вас «крещёным». Так уголовные называют того, кто поменялся личностью с другим заключённым. Вы, Курт Адлерович, говоря тюремным жаргоном, перекрестились в аптекаря Ютенштайна, но сделали это ещё до ареста, а уже в тюрьме ваши сообщники помогали вам поддерживать легенду, вплоть до подмены личных писем. Так?

– Так, – охотно подтвердил разоблачённый Вер-Вольф, черты которого теперь сделались чёткими, совпадающими с прошлогодней фотографией философского факультета – умное надменное лицо с высоким благородным лбом и холодным пристальным взглядом.

– Вы поменялись местами накануне ареста, – высказал предположение Руднев. – Потом в газетах появился его портрет, подписанный вашим именем. Портрета же мнимого Ютенштайна, как, впрочем, и этих господ, – Дмитрий Николаевич кивнул на молчаливых сподвижников Вер-Вольфа, – в прессе не напечатали… Это вы, господин барон, устроили всю эту газетную чехарду?

Фон Клебек отвесил Рудневу шутовской поклон.

– Масштабненько получилось, а, Руднев? – осклабился он.

Дмитрий Николаевич пожал плечами:

– Так себе! По мне, пошловато… Но в этом и состоял замысел, не так ли?

– Вы правы, – согласился Вер-Вольф, взмахом руки останавливая барона, готового кинуться на защиту своего предприятия. – Как гова́ривают французы, и вторит им наш литературный колос: «Pire ca va, mieux ca est!»94 Организуй мы всё тоньше и с большим вкусом, история бы померкла на фоне фронтовых сводок.

– А вам было нужно, чтобы публикации заметили, – продолжил рассуждать Руднев. – Чтобы спецслужбы кинулись разоблачать мнимый заговор и остались бы в дураках, а настоящий заговор пребывал бы в тени.

– И это тоже, – кивнул профессор. – Но была и ещё одна цель. Мы проводили эксперимент. Опробовали технологию массового воздействия на сознание обывателей.

– И как? – поинтересовался Руднев.

Курт Адлерович поморщился и бросил на фон Клебека презрительный взгляд.

– В целом всё прошло неплохо, но из-за глупой самоуверенности некоторых из нас, мы едва не провалили всё дело.

– Барону не хватило таланта внушения, чтобы как следует замести следы? – невинно спросил Руднев. – Так же, как и с Остроградским, перед которым Птолемей Вольфович имел неосторожность бравировать участием в заговоре, а после не смог отбить дипломату память?

Птолемей Вольфович зло оскалился. Обнажившиеся уродливые клыки сделали его и впрямь похожим на вурдалака.

– Сейчас ты узнаешь, сколько во мне таланта… – прорычал он, но глава Капитула осадил оскорблённого сподвижника.

– Уймитесь, Птолемей Вольфович! Дайте господину Рудневу пощеголять своей сообразительностью! Он, надо признать, демонстрирует похвальную смекалку… О чём вы ещё догадались, Дмитрий Николаевич?

– Я догадался, что вы, профессор, обладая врождённым даром внушения, собрали себе подобных уникумов для того, чтобы с их помощью осуществить некий антигосударственный заговор. Вы задумали убить царя с помощью какого-то неведомого оружия, которое, скорее всего, входит в число тех изобретений, что были заявлены на вашу премию. Вы прячете его в подвалах замка.

– Это всё? – выждав паузу, спросил Вер-Вольф.

– А разве мало? – ответил вопросом на вопрос Руднев.

– Я ожидал, что вы развлечёте нас какой-нибудь захватывающей повестью. При нашей последней встрече в Бутырке вы проявили недюжинный сочинительский талант. Должен признаться, что был буквально ошеломлён!

– Что же вас так ошеломило? – спросил Руднев.

Вер-Вольф усмехнулся.

– То, что было истиной в вашем рассказе… Видите ли, дорогой мой Дмитрий Николаевич, я могу читать людей словно книгу, и точно знаю, когда они врут, а когда говорят правду. Что до вас, так вы и вовсе – букварь. Единственным фактом, который вы тогда не выдумали, было предательство старины Шлау… Оно очень расстроило меня… А ещё больше меня раздосадовала необходимость менять хорошо продуманный план и импровизировать…

– Да уж! – усмехнулся Руднев. – Импровизация очевидно не является сильной стороной вашей организации! Фролов выжил и узнал вас в Ютенштайне. Убийство Шлау в Разумовском клубе сорвалось, да ещё кто-то, очевидно, из этих господ, оставил на месте покушения крайне нужную вам вещицу, ради которой вы перевернули мой дом, похитили улики из хранилища, заявились к старику-букинисту, да ещё и про Лисий замок и волчий след сболтнули. Грубая работа!

– Не такая уж грубая, если вы здесь, – невозмутимо возразил глава Капитула. – Я же говорю, Дмитрий Николаевич, вы букварь! Разгадать ваш ход мыслей крайне просто! Немного хлебных крошек на тропе, и вы уже бежите по следу с бесшабашным азартом спаниеля, неся в зубах то, что мне нужно. Отдайте кольцо!

– Его у меня нет, – развёл руками Руднев.

Лик Вер-Вольфа снова сделался зыбким.

– Оно у вашего товарища? – профессор перевёл потяжелевший взгляд на Белецкого.

Тут вскочил барон и вышел вперёд. Лицо его, и без того лишённое всякой привлекательности черт, сделалось вовсе неприятным: толстые влажные губы шевелились, будто шепча что-то, глаза смотрели с глумливой бесчеловечной жестокостью.

Фон Клебек приблизился к Белецкому вплотную и повёл рукой перед его лицом. Белецкий, не моргая, следил за движением волосатой длани. Потом Птолемей Вольфович звонко щёлкнул пальцами и