Безкожая - Стивен Козеневски

нос - всякую ерунду про то, что не обязана выполнять такую черную работу. Кегли, а я заметила, что ее вообще мало что беспокоит, молчит. Я вижу, как поверх пластисталевого окошка появляется ремень, и капсулу закрепляют на месте. Она стоит так же устойчиво, как раньше в медпункте "Синего".

- Эта последняя, латальщица, - объявляет Безымянная.

Я слышала этот термин несколько раз раньше. Думаю, так они называют своего врача или хирурга - что-то в этом роде. Она буквально латает разлагающиеся, умирающие тела пиратов, вшивая в них новые органы и пересаживая кожу, чтобы продлить их жизни.

Здесь слышны и другие голоса - плач, стоны, тихие всхлипы. Пленники. Мне стыдно признаться, но через несколько мгновений звуки их страданий уходят на задний план, как музыка в ночном клубе.

- Ладно-ладно, - говорит латальщица. - О, и пусть кто-нибудь из вас сходит скажет Сарк, что она может приходить, читать свою маленькую речь новобранцам.

- А мы что, твои посыльные? - начинает Безымянная, но Кегли своим ворчанием затыкает ее.

Можешь расслабиться.

Перестань мне говорить расслабиться, Фальшивая Ли Мин.

Ну, хорошо, но я имею в виду... ты можешь расслабиться физически.

Я смотрю на руку, которая удерживает меня на месте. Моя рука дрожит, пальцы побелели от напряжения. Я отпускаю смертельную хватку, и по руке и ноге бегут мурашки.

Теперь я парю вместе с шариками собственной мочи и брызгами крови, выступившими, когда игла проткнула мою ягодицу. Что за бардак. Я не хочу умирать так - окруженная собственными выделениями, запертая в трубе.

Это хорошо, потому что ты не умрешь.

Кажется, я велела тебе заткнуться.

Тебе не приходило в голову, что если я заткнусь, ты по-настоящему сойдешь с ума?

Думаю, я и так достаточно безумна, слушая в голове голос давно потерянной подруги.

Нет, не достаточно. Есть уровни безумия, на которые ты еще не заглядывала. Вещи, о которых ты даже не позволила себе задуматься. Потому что у тебя есть барьер. И этот барьер - я.

У меня пульсирует голова. Мне не хочется спорить с Фальшивой Ли Мин. Наконец, оказавшись в наиболее близком к безопасности состоянии с момента пробуждения сегодня утром, я чувствую, как весь адреналин уходит из вен.

Я устала. Каждую секунду я боролась, сжималась, снова боролась и снова сжималась... сколько уже? Часы? Тревога и стресс сами по себе выматывают. Как ни странно, просто паря здесь, в этой капсуле, наконец-то в относительно сносном положении, я могла бы просто отключиться. Мои веки кажутся такими тяжелыми.

Только посмей. Даже не думай засыпать. Не с такой травмой головы. Ты уже никогда не проснешься. А я здесь, чтобы ты проснулась, так что не смей засыпать.

Это первый раз сегодня, когда я не послушалась Фальшивую Ли Мин. Даже когда она начинает громко петь солдатские марши без музыкального сопровождения, я отключаюсь. Но ненадолго. Меня будит болезненный вопль. Крики перемежаются звуком, который я теперь могу опознать как лазерный скальпель. Меня пугает, что я настолько привыкла к этим звукам ужаса и боли, прячась в капсуле.

- Нет-нет-нет, не надо! - кто-то, я предполагаю, член экипажа "Синего", визжит. - Как ты можешь?!

Латальщица напевает веселый мотивчик, полностью игнорируя все более отчаянные мольбы своей жертвы. Может, у латальщицы беруши или наушники, но я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что у нее просто нет совести и жалости.

Я поднимаюсь к верхней части капсулы - любопытство пересиливает страх. Сквозь окошко, мимо ремня, удерживающего мою капсулу, я вижу: комната наполняется кровью. Я видела кровь, парящую в невесомости, и совсем недавно, но сейчас все иначе на порядки. Если раньше я видела ведро крови, то сейчас - озеро.

Плавают огромные шарики размером с мою голову, собирая крошечные, с ноготь, шарики, как амеба, подхватывающая других микроорганизмов и поглощающая их. Эта кровь - тоже не свежая. Она сворачивается, и в некоторых случаях она уже даже не красная, а практически черная.

Впервые я сама начинаю разговор с Фальшивой Ли Мин.

Откуда все это? Я думала, они обескровливают тела и собирают кровь в мешки.

Так и есть. Но подумай. Обескровливание - последний шаг. Чтобы органы оставались свежими, лучше сохранять жертву живой, пока вырезаешь их из нее. Каждый раз немного крови прольется. А вообще, да, они собирают кровь. Это просто утечка.

Я зажимаю рот рукой и сдерживаю целый гейзер желчи. Последнее, что мне сейчас нужно, - это блевануть. Конечно, голос в голове прав. Они обескровливают своих жертв, но сегодня были десятки жертв. Если все вивисекции происходили в этой маленькой камере, то просто из-за количества случайно утекли галлоны и галлоны крови. Сколько же из этого латальщица намеренно перекачала от моих людей?

В шлюз тихо стучат. Очень тихо, как ребенок, который пришел к родителям за наказанием. Своим легким, женственным голосом Сарк произносит:

- Готова к приему, док?

- Заканчиваю, - отвечает латальщица.

- Я вижу. Приветствую, леди.

При низком заунывном плаче пленников слова Сарк сменяются каменным молчанием. Я страдаю здесь в одиночестве, но это ерунда, сущие мелочи. Меня, строго говоря, до сих пор не поймали. Я даже, возможно, еще выживу. Но моих друзей и коллег там, снаружи, терзают психологически - неизвестно зачем. Им пришлось смотреть, как хирург-живодер или, как пираты называют своего лекаря – латальщица - неряшливо расчленяет одну из наших. У меня была роскошная возможность избежать этого "удовольствия".

- Меня зовут Сарк. Это не мое имя, но, в общем, неважно. Вы знаете, кто мы. Вы знаете, что мы такое. Мы - безкожие. Бич галактики для здоровых. Но также ангелы милосердия для больных и умирающих. Ведь так, док?

- Как скажешь, босс, - отвечает латальщица, и ее слова звучат настолько безразлично, насколько это вообще возможно для человека.

- Это наша латальщица. Она делает потрясающую работу. О, но, полагаю, вы все были свидетелями этому все утро. Итак, вы видели, что мы делаем со здоровыми людьми. Они поступают с нами гораздо хуже, когда ловят нас. Так что мне не жаль. Но вы, девочки, вы не здоровы. Вы все умираете. Вы проверяли, да, док?

- Мне не нужно, босс, - отвечает латальщица.

- Да-да, - говорит Сарк, и это звучит совсем не как утешение и даже не как согласие. - Вы ведь чувствуете запах, да? Вот во что верит латальщица, девочки. Что она может учуять болезнь.

- Нос знает, - отвечает латальщица, и я представляю, как она касается