Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Шкворчащая кровавой пеной пасть нависла над домовым, ырка вытаращил ненавидящее бельмо. Он выпустил кривой коготь, пробороздил им по Никодимову лбу. Играет, сын сучий! Вон даже бородавчатый язык высунул! Решил застращать, прежде чем прикончить!

С тихим выдохом ырка погрузил коготь в Никодимову глазницу. Будто натянулся и лопнул рыбий пузырь. Будто глаз проткнул раскаленной кочергой аж до самого затылка. Никодим взвыл. Все вокруг потемнело. Звуки ушли, остались только пламя в глазнице и собственный клокочущий в горле крик.

Черные крылья взмыли за спиной белоглазого. С диким карканьем ворон спикировал на шею противника, вцепился в плечи, наотмашь ударил клювищем. Крест-накрест! Хлопая крылами, будто подпрыгнул, чтобы нанести решающий клевок прямо в темечко чужака, но тот оказался готов. Прижимая домового одной лапищей, он поймал пикирующего Самаила и хрястнул им о крышу так, что разлетелась дранка. Ворон захрипел.

Ырка повернулся к Никодиму и наотмашь ударил его когтистой лапой, потом еще и еще. Боли не было, домовой чувствовал, как рвется старый кафтан и когти нарезают его кожу на лоскуты, как трещат кости и мир вокруг медленно гаснет.

Гром прокатился по небесам, тяжелый голос на неизвестном языке произносил слова, от которых стонала земля. Пурпурный свет – ярче, чем утренняя заря, – озарил окрестности. Белоглазый взвыл. От его тонкой, вмиг покрывшейся волдырями кожи шел дым. Визжа и корчась, ырка спрыгнул с Никодима, покатился по скату крыши и свалился с нее. Домовой подполз к краю. Внизу царила паника: сгорбившись, уходили упыри, в ужасе разбегались в стороны и превращались в пепел чужаки, в доме от страха кричали селяне. А в центре этого бедлама стоял Лука, в вытянутом кулачке его светилось багровое солнце. Ребеночек, напуганный той силой, что проявилась в нем, орал, грязь на его щеках растеклась от слез, а нечисть бежала от него все дальше и дальше. Бежала и сгорала в багряном сиянии огнецвета.

Хлопнула дверь, выбежала хозяйка Торчинова, с криком и причитаниями сгребла младенчика в охапку:

– Сыночка, как же так-то? Как же ты выбрался?!

Спрятав Луку в безразмерные одежды, она скрылась в доме. Так и не заметила, что из детской ручонки выпал потухающий огнецвет.

– Солнце скоро взойдет! – проклекотал Самаил за спиной домового. – Анисье цветок отнеси.

Ворон выглядел ужасно, глаз от удара о крышу вылупился, крыло неестественно подогнулось. Похоже, не доживет до рассвета. Да и сам домушка был не лучше – такой же одноглазый, веки склеились, окровавленные клоки шерсти налипли на остатки кафтана.

Никодим вздохнул, на что тело ответило болью, и стал спускаться.

– Это-то ничего, – бормотал он. – Без одного глаза-то жить можно, это без двух нельзя, а без одного можно.

Подобрав цветок, он вышел со двора. На улице было пустынно, даже как-то по-утреннему безмятежно. Одинокий, изувеченный, но чудом избежавший смертельного света упырь дожирал в канаве останки белоглазого.

– А ну, фу, пшел-пшел отседова! – понукнул его Никодим.

Упырь, опираясь на передние лапы, послушно поковылял в сторону топей.

Чирикали предрассветные птахи. Лесовик осматривал владения после прошедшей ночи. Глянул из-за куста на Никодима, тот был благодарен за спасение от мавки, но сил выразить это у него не осталось. Дед-лесовик лишь обреченно махнул рукой и ушуршал дальше.

Ведьмина избушка пахла утренней сыростью и заскорузлыми углями. Никодим положил едва тлеющий огнецвет на гнилое тряпье. Запустил лапку в складки оборванного кафтана, выудил трубку, закурил.

Правильно ли он сделал, что принес ей этот колдунский предмет?

А если она возродится и, злая на людей, станет им мстить? И ему, Никодиму, припомнит, как Луку у нее украл. Вот еще и ребеночек. Ведь если правду сказала Анисья и ведьмак из Луки выйдет? Он даже кровью своей не окропил цветок, а в страхе детском смог пробудить такую силу, что спустил геенну огненную на головы нечистых. Какая же мощь в нем обитает! Что потом, когда подрастет, с ним делать?

Тряпье пошевелилось, казалось, что несколько мгновений ведьма разглядывала из темноты его увечье, будто злорадно ухмылялась; костяная рука с огрызками мяса выпросталась из-под лохмотьев, нащупала огнецвет и, схватив его, скрылась обратно.

Спустя мгновение забрезжила утренняя заря. Восходящее солнце нового дня осветило лес, развалины избушки и погрузившегося в раздумья Никодима.

Иван Русских

Вавилина ночь

1

…Потоки воды сбивали с ног. Мокрая одежда противно липла к телу, частые дождевые капли казались тяжелой сырой стеной. Петруха тер глаза, моргал, отплевывался.

Серая пелена скрыла улицу. Очертания высоток сливались с прохудившимся небом. Петруха брел наугад по колено в воде, обхватив себя руками.

Кто-то звал его. Слов было не разобрать, но Петруха отчетливо понимал, что кто-то раз за разом выкрикивает его имя. Голос был женский.

Стремительное течение норовило сбить с ног, и казалось, что он снова на марш-броске преодолевает вброд мелкую, но широкую горную реку. Вот-вот матернется сержант Лопатин, подгоняя отстающих.

Что-то резко вклинилось в дробную какофонию ливня: глухой механический рокот и почти сразу – вспышка двух ярких огней, размытая мириадами капель.

– Прямо транспорт! – Предупреждая невидимых сослуживцев, Петруха сгруппировался и упал, подняв тучу брызг. Перекатился на бок, избегая столкновения, протер глаза, огляделся.

Мимо прогрохотала потрепанная «газель»: искореженный кузов прогнил, лобовое стекло разбито, на месте фар пустые проемы (что там может светиться?!). Петрухе померещилось, что за рулем сидит ветвистое сухое дерево.

Что-то несильно ударило в грудь. Атакованный дождем город исчез; пропало и загадочное авто; все поглотила темнота, перемежаемая яркими росчерками…

Петруха не сразу осознал, что видел сон. Он лежал на полу, через открытую форточку комнату наполнял дребезжащий рев автомобильного двигателя. Пенсионер с первого этажа снова ни свет ни заря ковырялся в своей «восьмерке».

В душе лилась вода. Петруха потер виски. События прошлой ночи ускользали так же, как ускользнул недавний сон: ночной клуб, громкая музыка, теплая водка; накрашенная деви́ца у барной стойки; танец, близость ее тела и запах пота, смешанный с ароматом духов.

Рывок сзади, окрик. Улица. Ветер в лицо. Удар, нырок под руку, ответный удар, затем еще. Оппонент пытается встать, зажимает разбитый нос. Телка висит у Петрухи на плече, куда-то тащит, смеется. Избитый мужик гнусаво матерится.

В ванной перестало журчать. Дверь приоткрылась, разрезав коридор полосой света. Послышались влажные шлепки, и в спальню вошла незнакомая деваха, замотанная в махровое полотенце. Петруха силился вспомнить ее имя и не смог.

– А ты чё?.. – Она остановилась на пороге, разглядывая сидящего на полу Петруху.