Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Закурить дай.

Деваха прошла к окну, оставляя после себя мокрые следы, взяла с подоконника сигареты и зажигалку, вернулась, протянула Петрухе.

Ухоженный ноготок игриво пробежался по накачанному плечу.

– Может, еще разок?

Вспомнились жаркое дыхание и ритмичные движения.

– О-о-о… – Тонкие горячие пальчики скользнули ниже.

Петруха глянул на прикроватный столик, ища пепельницу, и поморщился, увидев, что она стоит на портрете Лены.

– В чем дело, котик?

Петруха отстранился.

Деваха проследила за его взглядом.

– Мамочка твоя? – В голосе слышалось ехидство. – А ночью ты посамостоятельней был. Ну же, ведь и я…

Завершить фразу ей не позволила звонкая пощечина.

Девица охнула, прижала руки к лицу. Из разбитой губы текла кровяная струйка.

– Пошла вон!

– Каз-зел! Да я…

В этот раз Петруха не бил: хватило взгляда.

– Отвернись!

Петруха не спорил. Он курил, стряхивая пепел на простыни, и глядел, как за окном тощий старик склоняется у раскрытого капота. И не спится ж с утра…

За спиной шуршала одежда. Каблучки процокали к выходу. Из прихожей донеслось:

– Плоскодонка она у тебя! Да и сам ты…

Хлопнула дверь. Сработал замок.

Петруха снял пепельницу, вернул портрет на место, лег и закрыл глаза. Завтра приезжает Евген. Перед командировкой надо выспаться. И навестить Лену.

Жара стала привычной. Круглый медяк солнца висел посреди безоблачного неба, и Евген по телефону шутил, что погода идеальна для бомбардировки. В магазинах было не достать минералки, мороженого и пива.

На загородном кладбище пировали слепни. Петруха то и дело хлопал себя по спине. У Лены появилась соседка: с фотографии на кресте глядела улыбчивая женщина средних лет.

Петруха недавно справил памятник, обновил оградку. Полтора года прошло, а он все думал о ней как о живой. Вот и сейчас не мог отделаться от мысли, что снова изменил любимой.

Пристроив среди цветов пару зеленых яблок (Лена ела их тоннами, а Петруха терпеть не мог), он попрощался и двинул назад, к машине.

Их с Евгеном ждала командировка в столицу, за черным «хаммером». С автосалоном все договорено, заказчик серьезный, и деньги божеские. Аванс за перегон тачки получен, и вроде все на мази, но на душе паршиво.

Время не лечило. Его бритва затупилась и кромсала не так сильно, как в первые месяцы, но боль не спешила уходить: алкоголь и случайные связи превратились в снотворное, которое действовало все хуже.

От влажной духоты началась мигрень. Петруха вернулся к себе, принял душ и лег. Ему снова снилась мокрая темнота, но, пробудившись, он об этом не помнил.

Евген явился под вечер. Загорелый, поджарый и весьма довольный собой. Он ездил в область, поправить забор теще, и на обратной дороге успел поблудить.

– Да и ты оттянулся, а, командир? – подмигнул Евген.

Петруха смотрел непонимающе.

Евген откатил компьютерное кресло, наклонился и демонстративно помахал скомканными колготками.

Петруха поморщился.

– Ладно, ладно! – Евген повесил колготы на спинку, примиряюще поднял руки. – Что Аслан?

Петруха выдвинул ящик стола и протянул конверт:

– Задаток.

– Живем, командир!

– Билеты там же, заедешь за мной?

– Вопросов ноль!

Евген ушел. Петруха погасил свет, включил фильм и смотрел без интереса, думая о своем. Отсветы монитора плясали на снимке Лены. Петрухе чудилось, будто она говорит с ним. Не то просит о чем-то, не то предостерегает.

2

Восточная сторона неба окрасилась в клюквенные тона, и еловые верхушки казались объятыми пламенем. Абрисы деревенских изб угадывались в рассветных сумерках.

Полугодовалый кабанчик Борька нервно перебирал копытами по гнилой соломе, устилающей хлев. Надысь ему сыпанули полную лохань зерна, можно было поесть от пуза, только Борька не притронулся к пище. За стеной шумно вздыхала и ворочалась свиноматка.

В хлеву не было видно ни зги, но Борька боялся не темных углов, а того, что могло случиться ближе к рассвету.

Захар открыл глаза и сел на лавке. Выскобленные доски пола приятно холодили босые пятки. Намедни приходила Настя, девка молодая и хозяйственная, убирает и стряпает она на совесть.

Старик почесал седую бороду, банным веником закрывавшую широкую грудь, поросшую жестким волосом, и как был, в холщовой рубахе да портах, вышел в сени. В темноте он видел ровно кошка и сразу распознал, что пробудило его.

Луто́шка – липовая палка длиной в шесть локтей – треснула посередке. Вавила кликал своего холопа. Когда оберег приходит в негодность, грядет божье новоселье. Так повелось давно, со времени первого безъязыкого.

Воротившись в избу, Захар взял нож, провел заскорузлым ногтем по лезвию. Нож был из внешнего мира: добротный, с удобной рукоятью и кровостоком на длинном широком лезвии. Захар добыл его, когда похищал детей во избежание кровосмешения. Иначе Вавилина паства сгинула бы. Выродилась.

Много чудны́х вещиц из внешнего мира хранилось в подполе Захарова терема. Наследие прошлых апостолов. Сколько их было и сколько будет…

Людишки из внешнего мира кланяются размалеванным доскам да скрещенным палкам. А то и вовсе ни во что не верят. Им невдомек, что истинный бог никуда не спускался и не возносился. Он вообще никуда не уходил и пребывал на земле от начала времен. И апостол у него один заместо двенадцати. Бог меняет его раз в году, вместе с домом.

Захар сунул нож в порожний кувшин и вышел на двор.

Деревня спала: не брехали псы, не горланили петухи. Аспидно-черные концы деревьев осиновыми кольями пронзали розовевшее небо. Скоро ночь уползет в чащу, закутается в Вавилины тени, притаится до срока. Надобно поспешать.

Оставив кувшин с ножом на крыльце, Захар отворил калитку, обогнул могучее вишневое дерево, росшее рядом с высоким тыном, и пошел к избе кривого Феофана.

Ванька ведал, что спит. Ванька помнил, что на дворе конец лета, канун богова новоселья, а снилась ему зима. Ванька боялся.

Той зимой ихняя собачка, маленькая шебутная сучка по кличке Марфа, выскочила за ограду, убегла на реку да и провалилась под лед. Ванька вытянул Марфу, но она захворала: скулила тихонько, тряслась в лихорадке, не ела.

Собаку пришибли, чтобы не мучилась. Соседская девка Настя, на которую Ванька положил глаз еще позапрошлой весной, плакала и бранила его катом.

В кошмаре Ванька Марфу не спасал, а топил, словно и в самом деле был заплечных дел мастером. Студеная вода обжигала пальцы, дворняга визжала и норовила ухватить за кисть, Ванька окунул Марфу с головой и держал, пока тельце не обмякло, а на поверхности не исчезли пузыри.

Потом все повторялось сызново.

– Подымайся!

Цепкие пальцы сжали Ванькино плечо. Полынья, речной холод и