Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Ступай и приготовь Вавиле дом. Выметенный и убранный! И да успокоишься после в вышней горнице среди подобных тебе одесную первого безъязыкого!

Апостол пересек поляну, раздвинул заросли малины в человеческий рост и скрылся из виду.

– Не раздумал?

Ванька лишь мотнул головой, отвечать не было сил.

– Узри!

Кудесник ухватил его запястье, повернул и полоснул лезвием от ладони к плечу.

Глубокий порез защипал, из раны толчками бежала черная венозная кровь.

Ванька опрокинулся наземь, совсем как апостол давеча, его зрачки закатились, дыхание стало реже, лапти сучили по траве. Но парень не чувствовал судорог, не чувствовал боли, не чувствовал ледяных объятий смерти. Ванька увидел то, что случилось под сенью многовековой ели. Рождение первого безъязыкого открывалось ему…

Очухавшись, Ванька различил небо. Руку выворачивала тупая ноющая боль. Скосив глаза, он понял, что кровь не идет. Рана была залеплена пучком березовых листьев.

– Видал? – Захар стоял поодаль, опираясь на лутошку.

Ванька кивнул.

– Ну, подымайся, касатик, сымай порты, да поживее. Назад надобно.

Ванька заметил, что кудесник стоит в одеже, вывернутой наизнанку. Он тоже растелешился, повыворачивал все на кудесников манер, напялил на себя вновь.

– Погоди-ка.

Захар приблизился, приподнял раненую руку и сорвал листы. Ванька вскрикнул.

– Не хнычь, чай, не девка!

Кудесник с минуту изучал разводы засохшей крови на березе. Казалось, он хочет что-то сказать или о чем-то спросить.

– Ладно, пойдем. – Захар бережно положил листья в карман портов. – Коли почудится что, не оборачивайся и не отвечай. Вавила истощен и зол. О том, что видел, молчок! Твои слова – Вавиле тропа. Приберет.

Отрок и старик шли молча до самой деревни. Никто их не потревожил. Деревня уже проснулась и ведала, что случилось и что грядет.

Апостолы меняются каждое лето, Вавила каждое лето меняет дом. Так было и так будет. Богово новоселье – великий праздник. Когда наступает срок, апостол уходит во внешний мир, а по его возвращении грядет Вавилина ночь.

Отправив Ваньку домой, Захар поднялся в вышнюю горницу. Ветви стелились от стен к окну, лики прежних апостолов угадывались в игре теней. Они приветствовали вошедшего шелестом листвы, царапаньем сучков о стены. Они радовались.

Захар вынул и пристально рассматривал окровавленную березовую листву: оберег, дарованный Вавилой будущему подмастерью. Пролитая кровь изменила березу, как это всегда бывало, сделав листья похожими на кусочек янтаря.

Оберег надлежало носить при себе, никому не показывая. Но Захара смутил сон, поведанный надысь Ванькой. Кого предупреждал честно́й леса: Ваньку или его, Захара? Кудесник не спешил передавать оберег.

Прошлого подмастерья задрал медведь шатун: сучий сын приворовывал часть даров, подносимых богу. Косолапый размотал его потроха, забрызгав снег кровью да нечистотами.

Останки собрали вилами и сволокли в урочище, что у погоста, недалече от кумира Дажьбога. Туда, где бросают лишних людишек, если таковских приводит апостол.

«Должно, и с Ванькой что-то не так… Поглядим…»

Покатав оберег меж пальцев, Захар положил его обратно.

Распахнув ставни вышней горницы, кудесник позволил живому клубку из листьев, шипов, корней да веток выпростаться наружу. Дажьбог вставал над лесом, озаряя Вавилину вотчину, неся пастве благую весть: апостол ищет себе преемника и новый дом для бога.

Горланили петухи, лениво побрехивали дворовые псы. В хриплой собачьей перекличке не было тревоги, какая случалась временами по ночам. Дворняги не отпугивали нечисть, бродившую в округе. Дворняги провожали апостола.

3

«Не ходи!» – силилась крикнуть Настя, но губы не слушались.

Молодой незнакомец брел сквозь дождь, не видя омута впереди. Порывы ветра закручивали воду в буруны, поднимали крупную пенистую зыбь.

Незнакомец был коротко стрижен и гол подбородком, но не казался мальцом. Настя спешила к нему: догнать, остановить. Только недоставало сил.

Впереди, прямо посреди омута, над бурлившей в дождевом потоке черной водой парила косматая кряжистая фигура. Настя застонала задушенно и распахнула веки.

Кошмар быстро забывался. Снаружи оживленно переговаривались родители. Из их возбужденных фраз Настя смекнула, что апостол ушел искать дом для бога. Настя резво вскочила и принялась натягивать сарафан. Ее охватило радостное томление, какое всегда наступало в канун богова новоселья.

Выйдя на двор, Настя глянула на Дажьбога и сладко зажмурилась. Светило прогнало ночь, жара еще не набрала силу. Вавила позволит, так и дождь выпадет. Собьет пыль с травы, принесет свежесть, напоит землю.

– Дочка!

Настя обернулась. Матушка стояла подле тына и показывала куда-то в сторону. Проследив за жестом, де́вица восторженно выдохнула. Уж сколько раз видела, а на сердце благостно, словно впервые.

Из окна вышней горницы кудесникова терема тянулись к Дажьбогу ветви. Апостол ушел. Скоро бог обновится, наберется силы и защитит деревню.

Громкий рокот прокатился эхом по околице. Настя выбежала за калитку. Вдалеке, у кромки леса, тарахтела самоходная телега, на которой год назад прикатил нынешний апостол. Когда-то белая, сейчас она была испещрена пятнами цвета старой хвои.

На плечо легла отцовская рука:

– Ступай в дом. Матери помогай, делов нонче много.

Проводив взглядом громыхающую и чадящую колымагу, Настя шмыгнула в избу. Дни и вправду предстояли хлопотные, но хлопоты эти были приятны.

– По воду сходи.

Матушка поставила кувшин с молоком на пол, выбралась из подпола и опустила деревянную крышку.

– Хорошо!

Настя сыпанула зерна в чугунок с нагретым медом. Со двора доносились удары топора: тятя колол дрова. В избе было жарко натоплено и вкусно пахло сушеной малиной.

Девица убрала непослушную прядь, выбившуюся из-под косынки, и прошла в сени. Отряхнула несколько зерен, прилипших к сарафану, надела лапти.

С улицы раздались грузные шаги, Настя посторонилась, пропуская отца. Тятя вошел, неся охапку дров.

– Куды…

– Матушка вот, – поспешно кивнула дочь на кадки, стоящие на еловых чурках, – за водицей велела. На взвар всю перевели, а еще листвянку.

– Одна нога здесь, другая там! Вавила даст, скоро отпразднуем.

Выйдя на крыльцо, Настя окликнула Трезора, дремавшего между сараем и будкой. Пес встрепенулся, брякнул цепью. Светлые пятнышки над его глазами напоминали кусочки засохшего теста.

Все собаки в деревне были двоеглазыми. Они могли видеть и отгонять навью силу. Трезор дважды кикимору в дом не пустил, по первости она успела только уронить горшки, висящие на тыне, вдругорядь веник расплела.

Настя опустила коромысло, приблизилась и потрепала пса по холке, он завилял хвостом, задевая колесо старенького лисапеда, прислоненного к сараю.

Эту диковинку ей подарил кудесник Захар. Один из прошлых апостолов Вавилы до обращения на ней ездил. Парни и девки завидовали Насте, просили дать покататься. Она не жадничала.

– Тя до богова новоселья ждать?!

Настя вздрогнула и обернулась. На крыльце стоял тятя. Она шмыгнула к калитке.

– Дуреха! – полетел