Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

вслед веселый смешок. – Воду-то в подоле, што ль, принесешь? Так все мужики полюбоваться выскочат, Вавиле на радость, авось и выберет кого, не дожидаясь апостола.

Настя залилась краской, воротилась к собачьей будке, взяла позабытое коромысло.

– Одна нога здесь, другая там! Мотри у меня!

Тятя воротился в дом.

Настя шла, обиженно поджав губы. Родители вошкаются с ней, ровно она клад какой. Да она уж невеста! Кривой Феофан по осени сватов засылал!

Его Ванька всего на годок старшее, а пришлых уже дважды видел. И только ее берегут, как расписную матрешку.

– Эй, краса!

Она ускорила шаг: Ванька, легок на помине. Рябой и неуклюжий, он смахивал на еловую шишку, выцветшую на солнце.

Топот за спиной усилился. Запыхавшийся ухажер забежал вперед и остановился, упершись ручищами в колени. Полноватый живот ходил ходуном под рубахой навыпуск.

– Чё бежишь, спужалась? Аль за Вавилу меня приняла?

– Скажешь тоже…

Ванька гордо подбоченился:

– А я спозарань у кудесника был!

– Ишь ты! С каких радостей?

– Не велено сказывать… – улыбнулся он таинственно. – Деда Захар баил: мол, ежели апостол больше народу приведет, то я в этот год их освобожу. Смекаешь?

– Ты?! – Настя ехидно улыбнулась. – Освобождалка-то выросла? – Она шлепнула парня по животу. – Пузо подбери.

Настя осеклась, увидев бурые разводы на его рубахе.

– Поглядим… – Ванька перехватил девичье запястье, на секунду сжал и отпустил. – Ну все, недосуг мне, домой пора. Выспаться надобно!

Она украдкой потерла больное место. На коже остались красные отметины.

– Здоровый, черт, никак, синяк будет, – пробормотала Настя. – Погляди ужо, натравлю на тя Трезорку, попляшешь тогда, шут беспортовый!

Она продолжила путь. По обе стороны от нее печные трубы курились дымом, за каждым тыном журчал говор: все готовились к богову новоселью.

В печах томился взвар: настой на малине. До времени красную ягоду брать нельзя, но после того, как лесной бог Вавила обретет новый дом и нового апостола, их испокон века чествуют взваром.

В чугунках остывала листвянка: смесь из зерен, меда и мака. Знаков здоровья, удачи и щедрот божьих. В листвянку добавляют малость еловой хвои, заговоренной кудесником. Благодаря этому Вавила может отличить свою паству.

Кудесник обретается на околице, его терем высится над прочими домами. Вавила через него раз в год подает руку одному из тех, кого приводит апостол. С кем поручкается кудесник, тому и быть новым домом.

Вавила подобен бирюку: его нельзя ни приручить, ни задобрить. Лес – божья вотчина. Туда опасно ходить без заветных слов, даров и соли. Кудесник учил, что божья любовь подобна тесту, замешанному на земле да крови. Хлеб выходит сытный, но от сытости этой легко погибнуть.

В ночь божьего новоселья всегда идет дождь, селение таится в мокрой темноте, только в вышней горнице кудесника светятся оконца. В эти часы бог покидает лес, входит в деревню, витает меж людского жилья, заглядывает в щели оконных ставень, скребется в двери, гремит цепью в колодце, и горе тому, кого он встретит.

Помимо Вавилы в деревне чтут и Дажьбога. Он катится по небу в огненной колеснице, даруя тепло и свет. Его кумир, почерневший от времени, стоит пред кладбищенской рощей за крайними избами, вместе с кумиром Перуна, охраняя усопших предков. У Вавилы кумира нет: его капище – вся деревня.

Весной, когда соловьи возвращаются и отмыкают лето, пред кумирами справляют свадьбы. Если апостол приводит больше двух человек из внешнего мира, им даруют свободу, после чего губы идолов мажут кровью. Так Вавила угощает своих родичей. Освободить заблудшие души – большая честь.

Настя задумалась и чуть не миновала колодец. Опустила кадку, дождалась едва слышного всплеска, стала вытягивать. Деревянный журавль тихонько поскрипывал.

С цепи, темной от влаги, капало, эта капель убаюкивала. Настя заглянула внутрь. Там, далеко-далеко, тускло блестела и волновалась потревоженная темнота.

Белесая поволока ползла наверх, она опутала цепь, спрятала кадку. Пахну́ло болотной тиной и холодным камнем. Пальцы Насти разжались, цепь стремительно понеслась вниз, где-то на грани сознания бултыхнуло. Девицу окликнули, и она пошла на зов, не в силах противиться…

4

Вторую неделю не шли дожди. Воздух прогревался, как полуфабрикаты в микроволновой печи. Асфальт дышал жаром, трава на газонах была пыльной и жухлой.

Два пэпээсника лениво прохаживались вдоль неказистых ларьков, стоящих перед обшарпанным зданием вокзала. Прошумел товарняк, обдав малочисленных пассажиров запахом горячего железа. Вспугнутые голуби опустились на перрон.

Миха незаметно дернул Наталку за рукав, скосил глаза на полицейских, остановившихся у ларька. Сестренка понимающе кивнула. Мужская рубашка на ней скрывала шорты на манер платья.

Рубашку Миха стащил у отчима, когда тот рухнул на диван, опорожнив пару двухлитровых бутылок пива. Сунув в рюкзак половину кольца краковской колбасы да пакет нарезного бородинского хлеба – остатки закуси, он разбудил сестру.

Наталка первая предложила сбежать, она все понимала, хоть и маленькая. Добавив к нехитрой снеди портрет мамы в черной рамке и наполненную водой пивную «двушку», они ранним утром выскользнули из дома.

Задумка была проста: проехать станцию и сойти, не дожидаясь контролеров. Взяв для вида талончик из автомата – его требовалось предъявить при покупке билета в электричке, – Миха увидел патрульных.

Переглянувшись, они с Наталкой прогулочным шагом направились к противоположному концу перрона. Зазвенел семафор, предвещая утреннюю электричку.

Пэпээсы пили фанту в тени ларька. Один показал на ребят. Напиток выплеснулся ему на руку, и патрульный поморщился. Его напарник что-то сказал.

– Бежим! – Миха ухватил Наталку за руку и бросился по ступенькам вниз.

За спиной что-то крикнули.

– Скорее!

Гравий хрустел под ногами. Мельтешили полоски рельсов. Стремительно росла зеленая туша электрички. Миновав переезд, дети проскочили обшарпанный «Дикси», едва не столкнувшись с дворником, и под лай дворовых псов скрылись среди разномастных домишек частного сектора.

Обернувшись, Миха увидал запыхавшегося полицейского, стоящего напротив шлагбаума. Спустя секунду его заслонили вагоны электропоезда.

Высокая температура гнала стрелки термометров к верхней отметке. Стеклянное небо резало глаз. Земля вдоль трассы высохла и потрескалась.

Рыжий мужчина выходил из «газели» после заката, раздевался донага и падал ничком на траву, слизывая скудную росу. Ночи во внешнем мире были душными. Ночи во внешнем мире не придавали сил.

До обращения он вел иную жизнь, порочную и суетную, откликался на имя Григорий, жил мелкими страстями, не ведал смысла. Потом его обратили, сделав потомком безъязыкого. Теперь он сам должен призвать, исполнить свое назначение, перед тем как раствориться в шелесте ветвей вышней горницы.

Вторые сутки апостол колесил по окрестностям подобно раненому волку, неспособному к полноценной охоте и вынужденному держаться людского жилья.

Вчера смуглая продавщица попросила довезти ее до станции.