Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

В глазах женщины была готовность к близости, но апостолу чужд зов плоти. К тому же Вавиле надобны двое. А лучше больше, дабы честной леса попотчевал своих сродников.

В зеркале заднего вида отразилась гусеница электрички, пересекавшая мост над речушкой. Апостол сбавил скорость и остановил «газель» на обочине.

Раззявив рот, он пошевелил обрубком языка на манер гадюки, почуявшей лягушку. Апостол уловил робость. Она отчетливо угадывалась среди паров бензина и раскаленного асфальта. Сжав кулаки так, что хрустнули суставы, а на ладонях остались красные полумесяцы, апостол смежил веки.

Он почуял их раньше, чем они отразились в зеркале: девочка в мужской рубашке на вырост и мальчик брели по шоссе. Увидев «газель», они переглянулись и замедлили шаг.

– Не говори ничего! – быстро произнес Миха.

Он надеялся, что машина уедет, но ошибся.

– Вы местные? – Рыжий водила улыбнулся широко и дружелюбно, словно рекламировал шоколадный батончик. – Из похода, что ль? – Шрам на его щеке забавно искривился.

Миха замялся, поправил лямки рюкзака и кивнул. Мужик выглядел чудаковато: плотную клетчатую рубаху и ботинки на толстой подошве в такую жару добровольно не надел бы никто.

Скрывшись в салоне, мужик вынырнул, держа скомканную дорожную карту:

– Малой, как на Тверь вырулить? Навигатор сдох! От жары, что ль…

Из-за поворота выехали гаишники.

«Да что ж за день-то сегодня!» Миха поспешил к «газели». Что-то странное крылось в новом знакомом, но времени, чтобы вникнуть, не было.

Гаишная «десятка» припарковалась рядом как раз тогда, когда Миха стал усердно водить пальцем по карте, шевеля губами. Он искоса глянул на сестру. Наталка, присев на корточки, наблюдала за жуком, деловито ползущим к траве.

На полицейских Миха смотреть не отважился. «Лишь бы не заподозрили!» Тонкие линии дорожного атласа напомнили ладонь отчима. Смуглую и широкую. Занесенную для удара.

Хлопнула дверца. Гаишник представился, попросил документы.

– Здрасте! – Мишка склонился над атласом, точно сделался близорук.

Наталка, казалось, вообще не замечала опасности: подобрав соломинку, она руководила перемещениями жука.

Гаишник протянул документы, и Миху начало отпускать: «Может, уедут?» Но полицейский не спешил, и его вопрос обрушил все надежды:

– Ваши ребятишки?

Все… Сейчас их посадят на заднее сиденье, как беспризорников в фильмах, и… Что стрясется дальше, Миха додумать не успел.

– Племяшки мои. В Тверь едем к отцу ихнему. Развелся он и год назад съехал. Да вот, заблудились маленько.

– Дай-ка, штурман, – протянул руку гаишник.

Обомлевший Мишка расстался с атласом.

– Смотри! – Гаишник разгладил широкий прямоугольник на капоте «газели» и принялся водить пальцем, объясняя маршрут.

Рыжий кивал, поддакивая. Гаишник невзначай спросил, не холодно ли ему. Рыжий отшутился: мол, работал на конкретных югах в торговле, там такие температуры зимой.

Мишка присоединился к сестре и прошептал беззвучно:

– Он наш дядя.

Наталка прикрыла веки: поняла, мол.

– По местам, сорванцы! – Рыжий весело подмигнул. – К вечеру дома будем!

– Да раньше… – Гаишник снял фуражку и вытер лоб. – Счастливого пути!

Он двинул к машине.

Рыжий толкнул дверь, ведущую в салон, глянул вопросительно.

Мишка медлил.

– Где вас высадить?

– А вы правда в Тверь?

– Правда!

– Нам бы до станции. Любой… Мы в Москву!

Рыжий нахмурился, погладил подбородок большим и указательным пальцами.

– Чеховка подойдет? Километров сорок отсюда.

– Подойдет! – обрадованно кивнул Мишка.

«Кажись, пронесло».

Дети забрались в салон. Рыжий заразительно улыбнулся Наталке, и девочка робко улыбнулась в ответ.

Лязгнула закрываемая дверь. Моргнули светлячки габаритных огней; сизое колечко выхлопного дыма таяло над жуком, деловито карабкавшимся по травинке.

Дорожная разметка мелькала в грязном лобовом стекле. Миха с Наталкой расположились в салоне за креслом водителя. Рыжий дядька не включил музыку, не приставал с расспросами. Мерное гудение двигателя убаюкивало.

Миха достал из рюкзака бутылку, отвинтил крышку, протянул сестре. Наталка приложилась жадно.

Брат наклонился к ней:

– Не пей много.

Наталка поперхнулась, опрокинула бутылку и прижала кулачок ко рту, сдерживая кашель. Зрачки девочки расширились, она побледнела.

– Ты чего… – Миха коснулся ее плеча.

Наталка икнула.

Миха проследил за ее взглядом.

Поначалу он ничего не увидел. И лишь когда маршрутка лихо вписалась в очередной поворот, а сестра навалилась на него, понял, что ее напугало. Рука непроизвольно нырнула в рюкзак, нащупала складной нож; рифленая рукоять сделалась скользкой от пота. Наталкины пальчики больно впились в локоть.

В голову лезли фрагменты криминальных новостей, под которые отчим коротал вечера с пивом и матюгами. Среди череды автокатастроф и бытовых разборок там бывали репортажи о серийных убийцах и насильниках.

Миха бросил взор на кабину: из-за спинки сиденья виднелся затылок водителя. Мальчик украдкой приложил палец к губам. Сестренка прижалась к нему, ее била крупная дрожь.

Машина съехала на проселочную дорогу. Коробки оптовых складов, строительные магазины и заправки сменились редким березняком, за которым темнели еловые верхушки.

– Остановите! – Голос предательски осип, и Миха выдал петуха.

Рыжий обернулся, не сбавляя скорости.

Миха прочистил горло. Повторил просьбу.

Рыжий молча изучал детей, словно только что их увидел. Его руки жили своей жизнью: они продолжали покручивать руль, и это пугало гораздо больше того, что разглядела Наталка.

Правая ладонь легла на коробку передач. Миха завороженно наблюдал, как туловище незнакомца увозит их все дальше от людей, а его голова пялится прямо на него.

– Где я ошибся?

Вопрос прозвучал буднично, но у Михи похолодело внутри.

– Девочка? – Голова наклонилась, как надрубленное дерево. Громко хрустнуло. Теперь Рыжий смотрел на Наталку. Михе почудилось, что у него кошачьи зрачки. – Что ты заметила?

Как под гипнозом, Наталка приподняла руку, указывая.

Напротив, между сиденьем и спинкой, застряли ползунки. Вызывающе красные, порванные, они смотрелись до безумия жутко в пустом салоне. На полу рядом валялись обрывки скотча.

Из-под сиденья виднелись человеческие пальцы. Синюшно-белые; все, кроме мизинца, лишенные ногтей. На мизинце сохранился маникюр, такой же броский, как ползунки. Кисть руки вздулась, на сером рукаве свернулся червяк, сам рукав обрывался бурыми лоскутами.

Снова хрустнуло. Теперь казалось, будто у водителя сломана шея. Рассмотрев увиденное детьми, он кивнул понимающе:

– Я бы помянул вашего бога, но всуе богов поминать нельзя испокон. Даже такого, как ваш. Поэтому «Господи!» я не воскликну. И вам не советую. – Голова вернулась в нормальное положение. – И я вас не высажу. Мы едем домой.

Березняк остался позади, елки плотными рядами встали с обеих сторон шоссе, их тени наводнили салон, предплечья Михи покрылись гусиной кожей.

Рыжий едва касался руля, и Миха был уверен, что машина едет сама, то ли по своей воле, то ли подчиняясь тому жуткому существу, которое увозило их в колючий сумрак.

Наталка всхлипнула, шмыгнула носом. Она так же тихонько плакала, когда прошлой ночью к ним в