Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– А… Чё… – Ванька осоловело уставился на лицо тятьки, освещенное лучиной.

– Кудесник зовет. – Тятька потер бельмо.

Ванькино сердце кувыркнулось, пропустило удар и забилось пуще прежнего. Он нашарил порты и опрометью бросился к выходу, одеваясь на бегу.

– Полегче, скаже́нный! – В отцовском голосе звучало одобрение.

На доброе дело кудесник сына покликал: и деревне польза, и семейство с прибытком. Кривой Феофан и не мыслил о подобном, а вон ведь как повернулось.

Феофанова жена, тихая женщина с затравленным взором, испуганно вздохнула:

– Да нешто ж…

– Цыц! – Кривой Феофан прищурил единственный глаз.

Жена умолкла. В окне, затянутом бычьим пузырем, ворочалась зыбкая мгла.

– Спи, дура!

Кривой Феофан дунул на лучину, лег, сопел и ворочался до первых петухов.

– Чего такой смурной, касатик, забоялся?

– Ни в жисть! – поспешно замотал головой Ванька.

Высокий, рябой, полнотелый и угловатый, он казался медвежонком в сравнении со статным Захаром. Они шли вдоль огороженных изб, и ни один пес не тявкнул. Собаки чуяли кудесника и не казали носа из конуры.

Ванька поведал кудеснику давешний сон. Захар выслушал молча, разглядывая трещину на лутошке. Когда Ванька закончил, кудесник успокоил его: де, Вавила на прочность испытывает. В суету вводит, но все это пустое.

Ванька выдохнул, расслабился. Захар наблюдал за ним исподтишка. Лесной бог предупреждал отрока. Но о чем? Все не так нынче. Долго тянул бог, дождей нет, земля сухая, урожай гибнет. Что-то не по нраву ему. Ладно, не время рассусоливать, время апостола будить.

Захар покосился на Ваньку. Тот шумно сопел, запыхавшись от быстрой ходьбы. В Захаровой голове назойливой мухой билась мысль: «Пусть рядом побудет, а там решим». Старик крепче стиснул лутошку и ускорил шаг. Ванька едва поспевал за ним.

– Заходь.

Ванька вошел на просторный кудесников двор.

– Вона кувшин, – махнул Захар в сторону терема. – Бяри. Лучина там же.

Словно забыв про Ваньку, он пошел к хлеву.

Небо светлело, восток набухал багрянцем, но подле терема было ощутимо темнее. Ночь не спешила убираться отсюда, ночь ждала.

Войдя в хлев, Захар прошел в закуток у дальней стены. Ванька с коптящей лучиной в одной руке и кувшином в другой семенил позади. Внутри было тепло, пахло навозом и гнилым сеном.

Борька задрал пятачок и не мигая глядел на огонек лучины, трепетавший за спиной старика, присевшего на корточки рядом с ним.

– Спокойно, касатик… – Захар пощекотал животное за ухом и протянул назад свободную руку.

Ванька подал нож.

По соседству забеспокоилась свиноматка. Старик, ласково бормоча что-то под нос, осторожно взялся за переднее копытце, приподнял и коротким сильным движением всадил клинок в сердце.

Борька дернулся, засучил копытцами по соломе. Свиноматка за стеной завизжала, словно это ее пырнули, но окрик Захара подействовал не хуже кляпа.

Скотина, как никто другой, чувствовала силу, исходящую от кудесника, разменявшего третью сотню лет.

Захар выпрямился, кивнул Ваньке на моток веревки. Ванька споро обвязал конец вокруг задних ног забитого животного, перекинул веревку через потолочную балку, потянул.

Свиная туша оторвалась от пола и повисла вниз головой. Ванька оглянулся на кудесника, тот кивнул одобрительно. Парень подставил кувшин, взял нож. Клинок был чудной, добротный. У Ваньки таких не водилось. Ничего, скоро внешний мир покорится и ему.

Опустившись на колено, Ванька отогнул Борькину голову и полоснул по заросшему частой щетинкой горлу. Кровь хлынула в кувшин. В свете лучины она казалась жидкой грязью.

Ванька и раньше забивал скотину, но сейчас все было иначе: сцеживая кровь, он впервые приносил требу – жертву лесному богу Вавиле и его апостолу.

Вязкая струйка истончилась, превратилась в редкие густые капли. В кувшин перетекала сама жизнь.

Тяжелая рука легла Ваньке на плечо, воротив его в реальность:

– Айда.

Парень поднялся, бережно взял кувшин, спрятал за пазуху теплый и липкий нож. Обескровленная свиная туша покачивалась на веревке. Пенька с негромким скрипом терлась о потолочную балку.

Кромка леса утопала в тумане. Белесое марево пожрало широкие еловые лапы, кусты малины и березняк. Бросив коротко: «Не отставай!», Захар уверенно шагал одному ему видимой тропкой.

Ванька боролся с желанием ухватиться за широкое плечо старика. Под лаптями шуршала листва, щелкали сухие веточки, несколько раз по лицу мазнула паутина.

Босой кудесник в одной рубахе да портах казался мороком: двигался он неслышно, ровно кошка, выслеживающая крота меж капустных гряд. Чаща дышала мокрой хвоей, прелыми листьями да грибницей. Ванька часто спотыкался, рискуя выронить ношу.

– Не егозись, касатик… – Голос кудесника растворялся в тумане, хороводил вокруг, кружил Ваньке голову. – Расплескаешь требу, тут и конец тебе. Сам требой станешь.

Парень сглотнул, перехватил кувшин одной рукой, вытер другую о свитку.

Неожиданно туман осел. Ванька моргнул и огляделся. Они стояли посреди небольшой поляны, заросшей ракитником. Посеред поляны высилась исполинская ель. В несколько десятков саженей высотой и не меньше трех аршинов обхватом, она казалась притаившимся чудищем.

– Так это же…

– Замолчь! – Захар грубо схватил его за рукав и оттащил к священному древу. – На колени.

Ванька подчинился.

– Ни гу-гу, пока все не закончится!

Парень открыл было рот, чтобы спросить, как понять, что все кончилось, но угрожающее движение лутошки угомонило его.

Кудесник провел лутошкой посолонь, так что он и Ванька очутились в центре круга. Принял из окоченевших пальцев кувшин, вылил содержимое на корневища, следя, чтобы ни капли не попало за черту.

Опустился рядом с Ванькой и забормотал:

– Кому чаща – могила, а нам чаща – дом!

Кому пропасть в топи хладной, а нам – уберечь животы свои!

Лесной праведный, яви слугу свово, яви апостола!

Нам на живот, другим на погибель!

Нам на урожай, другим на глад!

Нашим детям на живот, их детям на муки!

Ванька ощутил колебание воздуха, будто дунул кто. Корневища, вздрогнув, разошлись, выпростались из почвы с тихим шорохом и застыли на манер чьей-то когтистой лапы. Пахну́ло могилой.

Мгла дрогнула, и Ванька увидел, как наружу лезет покойник, призванный заговором кудесника. На трупе болтались остатки истлевшей одежи, из-под ребер прыснул мышиный выводок. Пасть раскрылась, обнажив крупные желтые зубы, меж которых змеился обрубок языка.

Апостол лесного бога опустился на четвереньки, череп с остатками рыжих волос приник к земле, заерзал по хвое и листьям, втягивая свиную кровь.

Треба возвращала заложного мертвеца к жизни: кости обрастали плотью, в которой проступали связки и сухожилия, пульсировали вены, на голове отрастала рыжая шевелюра; трещала, срастаясь, одежа – диковинная, нездешняя.

Апостол неловко встал, пошатнулся, поднес ладони к лицу. Шагнул вперед, но оступился и рухнул, не сумев преодолеть круг, сотворенный Захаром.

– Григорий, раб божий!

Апостол неловко поднялся и замер,