Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Отчим сунул руку под одеяло, Наталка сдавленно пискнула, Миха резко сел. Отчим посмотрел ему в глаза, осклабился, пожелал спокойной ночи и вышел.

Тогда-то Миха и решился на побег. И вот сейчас он привел Наталку (так похожую на покойную маму!) в лапы какого-то чудовища.

Зажмурившись, мальчик провел ладонью по лицу. Глянул в окно. Машина неслась, точно самолет, набирающий разбег. Колеса запрыгали по ухабам.

Лес мелькал снаружи лохматой стеной, и даже на такой скорости было видно, насколько он огромен. Он следил за детьми, словно голодный хищник.

И только сейчас Миха понял, что ему показалось странным, когда они с Наталкой заговорили с этим существом: от него не пахло потом вопреки тому, как он был одет.

Отстранив сестру, Миха вскочил на сиденье, ухватился за водительское кресло, оттолкнулся ногами, ударил рыжего плечом в спину. Тело водителя оказалось жестким. Плечо хрустнуло, руку обожгло, по рукаву потекло горячее. Миха грузно перевалился и скорчился на месте пассажира.

«Газель» вильнула, тяжелые еловые лапы по-медвежьи ударили в лобовое стекло, покрыв его россыпью трещин. Раздался противный звук сминаемого железа, двигатель взвыл. Что-то гулко ударило по днищу. Огоньки приборной доски задорно мигали.

Древесный ствол приближался, ширился, Миха различал причудливые узоры на коре и острые кончики хвойных иголок на раскидистых ветках. Они хлестнули по стеклам, закричала Наталка, тварь за рулем снова неестественно повернула красноглазую башку, вперилась в Миху, раскрыла зубастую пасть в немом крике.

А потом тяжелым снежным комом обрушилась тишина.

Пощечины отчима обжигали. Он бил коротко, почти не замахиваясь. Шумно выдыхал, щурился так, что казалось, будто густые брови застилают глаза, и наносил удар горячей сухой ладонью.

Боль от таких пощечин была острой и жгучей. Щека мучительно пульсировала, Миха глотал предательские слезы. Иногда внутренняя сторона щеки травмировалась о зубы, иногда кровили разбитые губы.

Тьму, окружавшую Миху, наполняла другая боль. Тупая и ноющая, она разливалась по затылку, лезвием старого кухонного ножа скоблила виски, давила на глаза.

Мальчик попытался моргнуть, провел по векам, ощутив на пальцах липкую влагу. Снова моргнул. Когда хоровод разноцветных пятен рассеялся, Миха различил прямо над головой пассажирскую дверь. Уцелевшее стекло покрывали хвойные иголки, что-то возилось рядом.

Повернув голову, он забыл про боль. Отчим, бесконечный лес, чудовище за рулем – все утратило смысл. На секунду Михе почудилось, что он бросился вниз с крыши их девятиэтажки: невесомость и ужас вытеснили все чувства.

В конце салона билось в судорогах изломанное тельце Наталки. Сизый отросток подрагивал в глубоком порезе на животе. Осколки битого стекла поблескивали на солнце.

Миха встал на четвереньки, подобрался к сестре, взял ее за руку. Маршрутку качнуло, Наталкина ладонь выскользнула и глухо стукнулась о край сиденья. Толчок повторился. Миха обернулся, непроизвольно рванулся назад и опрокинулся на труп Наталки, ощутив спиной влажную мякоть распоротого живота.

Со стороны водителя к нему ползло нечто, похожее на ожившее дерево в рубахе и джинсах. На коре отчетливо проступала морда, глаза-сучки искрились яростью, трещина под ними скалилась острыми щепками зубов.

Миха вскочил, развернулся, запнулся о Наталкину ногу, рухнул ничком, грудью налетев на спинку сиденья. Воздуху не хватало, и он по-рыбьи разевал рот.

– Прости, владыка… – Голос позади звучал сипло. – Я немощен, но я исполню… Исполню все…

Две коряги, заменявшие твари ноги, царапали пол. Миха забился в угол, зажмурился и слушал совсем рядом чавкающие звуки. Бабушкина кошка так уплетала сырую куриную грудку, возвращаясь с улицы.

Когда все прекратилось и жуткий хозяин машины склонился над ним, Миха уже не боялся. Он только хотел, чтобы все закончилось поскорее.

…Их объявили пропавшими без вести. Николай Степанович затылком чувствовал взоры соседей. В глаза его не упрекали, боялись. Рука у слесаря пятого разряда была тяжелая.

Угораздило же усыновить по молодости. Теперь ни жены, евшей мозги чайной ложечкой, ни двух спиногрызов. Никто не хнычет, не смотрит волком.

Николай Степанович выдохнул, когда завершилась череда проверок. Пару раз к нему наведывались журналюжки, но были посланы. Теперь ничто не мешало пить.

Он видел один и тот же сон. Всякий раз, стоило только задремать, и неважно где: дома, в слесарной бытовке, у кого-то из собутыльников или женщин.

Николаю Степановичу снились лес, утопающий в белесом тумане, и звуки разрываемой плоти. Неясный силуэт, склонившийся над чем-то лежащим в траве, поднимался и оборачивался. Шел к нему. Николай Степанович пробуждался, и кошмар тут же забывался, чтобы явиться снова, когда он сомкнет веки.

Спустя год он забьет молотком собутыльника. Через души Михи и Наталки Вавила доберется до него.

Богу богово.

5

– Тпру-у-у! – пробасил Захар, натягивая вожжи.

На телеге, за широкой спиной бородатого старца, лежала благодарность селян за заговоренную хвою. Шматы сала, вяленая и копченая рыба, сушеные яблоки, куриные яйца, туески с медом, кувшины с брагой. Поверх россыпи картошки трепыхался петух, замотанный в тряпицу.

– Доброго здравия! – Кузьма отбросил самокрутку, суетливо поднялся с крыльца, обернулся к сеням. – Эй, баба!

Сухопарая женщина в белом платке выскочила на улицу, протянула кудеснику лукошко малины:

– Не побрезгуйте!

Захар поставил ягоды на телегу, приложил указательный и средний пальцы ко лбу и сердцу:

– Во славу божию!

Кузьма с женой повторили жест. Двоеперстие – святой знак, символ единства бога с апостолом.

– Настя дома ли?

– Я ее за водой послала.

Кудесник улыбнулся в бороду:

– Хорошая у вас дочь.

– Не жалуемся.

За тыном скрипнуло, послышались шаги, кривой Феофан, живший по соседству, коснулся лба и сердца. Через левую руку был перекинут узелок с дарами.

– Вам не надобно. – Захар указал на повозку. – Бяри десятину.

Феофан улыбнулся заискивающе. Он знал, что семье подмастерья кудесника за хвою платить без надобности, но таков обычай: кудесник сам должон отказать.

Отдав Феофанову долю, Захар повернул к своему терему. Он правил околицей – так ближе к колодцу, – решив подвезти Настю. Миновав овраг, отделяющий погост, остановил кобылу.

Гнедая послушно замерла, он приподнялся. Кустистые седые брови взметнулись кверху, зрачки расширились, белки покрылись кровяной сеточкой. Стершиеся лики кумиров богов взирали осуждающе. Собаки у крайних изб тревожно затявкали. От леса вставал туман.

Что-то пришло из чащи. Голодное и злое, оно таилось поблизости, не имея власти проникнуть в деревню.

Захар вскинул руку с лутошкой. Давешняя трещина сочилась смолой. Смежив веки, он ощутил близость Вавилы. Изможденный бог жаждал крови и сам явился за жертвой.

Кудесник нараспев прочел:

– Лесная тьма да болотный туман!

Непогребенные кости да неуслышанные крики!

Змеи да жабы, волки да вороны!

Вступитесь, покликайте владыку