Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Верхушки деревьев закачались, хотя ветер не дул. Кудлатое облако накрыло Дажьбога. Вавила гневался. Лутошка нагрелась и нестерпимо жгла пальцы, но Захар терпел. Туман рассеялся, и старец охнул, увидав Настю, бредущую в лес.

Простоволосая девица шла, влекомая древней силой. Коромысло без кадок волочилось в опущенной руке. К сарафану прилипло несколько листьев.

Остановившись, Настя повернула голову, и Захар увидел блеснувшие красным очи. Неожиданно подняв руку, она с легкостью швырнула коромысло. Пролетев несколько саженей, оно упало в траву. Завыли собаки.

Отбросив лутошку, кудесник нагнулся, ухватил сверток с петухом, ощутив его испуганную дрожь, нащупал голову и единым движением свернул птице шею. Посмотрел на деревню. Несколько баб, шушукаясь, глядели в его сторону.

Захар разделся донага, повозился в телеге и споро зашагал к лесу, одной рукой прижимая к груди ворох одежды и убитую птицу, другой опираясь на липовый посох.

Настя плутала невесть сколько. Она запамятовала, где обронила коромысло и кадки, мысль о тятином наказании за пропажу домашней утвари казалась далекой и глупой. Да пусть хоть каждый день коленями на горох ставит, только бы выбраться!

Под лаптями чавкал мох. Тщедушные сосны, поскрипывая, беседовали с хмурыми небесами. Где она очутилась, ведь около деревни только елки растут?

Настя попятилась. Вавилины топи – не чета обычным болотам, куда бабы по осени ходят за клюквой. Тут не только человек – стадо коров сгинет.

Прошлым летом она тоже ходила в лес, на спор. Вавила не тронул ее, и Настя воротилась с лукошком грибов, солгав тяте, что набрала их в рощице у погоста.

Но тогда при ней были соль и ржаная краюха, которую девица надела на ветку, не позабыв испросить дозволения. А нынче… Бог сам забрал ее. Настя смутно помнила тяжелые руки на плечах и жуткую личину, пахнущую мокрой шерстью.

Она огляделась. Позади щетинился березняк, тени от высоких крон казались глубокими ямами, наполненными стоячей водой. Под ногами – омша́ра – низина, поросшая мхом. Впереди, за редкими сосенками, стелилась ядовито-зеленая ряска.

Если бы морок не сошел, угодила бы Настя в трясину, и все. Поминай как звали. От гиблого места тянуло сыростью, вокруг разлилась тишина. Не стучали дятлы, лягушки не подавали голоса из своей болотной обители, ветер не тревожил деревья.

Настя глотала слезы. Она сумеет, она вырвется! Скинув лапти, девица принялась за сарафан. Сосны раскачивались, точно разом ожили, мох предательски уходил из-под босых ног, выпуская холодную черную жижу.

– Настенька! – раздалось за спиной.

Она вздрогнула и обхватила себя руками. Позади хрустнула ветка, потом еще, чуть ближе.

– Не бойся, то ж я, тетка Агафья!

Настя зажмурилась. Агафья утопла прошлым летом, на Косом броде нашли ее! Кудесник велел пронзить грудь несчастной осиновым колом, отсечь голову, а тело предать огню.

Ванька сказывал, что видал ее дух, когда ездил рыбалить на Серебряное озеро. Дескать, скитается она теперь по окрестным водоемам, плачет, а кабы не спалили Агафьин труп, то стучалась бы покойница в двери по ночам, ища человеческой крови.

Сзади хохотнули, потом резко щелкнуло, будто собака клацнула зубами. У Насти свело горло и защипало в глазах. Перед взором встала распухшая утопленница, крадущаяся к ней. Остатки платья висят лохмотьями, в глазницах копошатся пиявки, губы сгнили, обнажив зубы.

Настя зачастила заговор:

– Лесной всесвятый!

Охолонь, отступись,

мягким мхом обернись!

Отвадь своих слуг,

убереги рабу твою Настасью!

Стягивая сарафан через голову, девица замешкалась, запуталась, ровно перепелка в силках. Затылок щекотало ледяное дыхание, пахло лежалым мясом. Настя рванула ткань и высвободилась. Наваждение ушло.

Она огляделась: ни трясины, ни сосен. Вокруг шумела дубовая роща, ветерок играл распущенными волосами, извозюканные лапти напоминали о недавнем страхе. За спиной хрустело и трещало. Кто-то ломился к ней.

Избавившись от нижней рубахи, Настя подобрала одежу и бросилась наугад. Воздух сделался вязким киселем, незримый бредень тащил ее назад, в топь. Земля холодила ступни, сучья царапали кожу.

Впереди замелькали раскидистые еловые ветви, дышать стало легче. Она сумела спастись! Лес расступился, и Настя всхлипнула. Утопая в смолистых сумерках, на нее уставились несколько обшарпанных изб за редкозубыми кривыми заборами.

На обочине сельской дороги, заросшей бурьяном, стоял покрытый мхом колодец с обломанным журавлем, ветер баловался незапертыми дверьми, у кромки деревьев грустила перевернутая телега, над останками лошади вились мухи. И ни одной собаки.

Так вот что бог показывает пришлым… Теперича Настя не вернется домой. Пропадет. От жутких мыслей отвлек раскатистый гул. Девица задрала голову.

Высоко в небе парила странная птица: она не махала крыльями, но двигалась быстро, мигая яркими огоньками. Настя догадалась, что это за диво, хоть и видела впервые.

Кудесник сказывал о подобных диковинах. Внешний мир чуден и страшен. Тамошние люди обретаются в каменных избах, снаружи огромных, а изнутри тесных, ровно муравейник. В камне живут, по камню ходят, в железе ездят и даже летают. Гнев богов проказой лежит на них.

Неужто Вавила изгнал ее? Слезы текли по щекам, Настя шмыгнула носом. Краем глаза она приметила какое-то движение и шарахнулась в сторону.

Сбоку заколыхались кусты. Теплый Дажьбогов лучик ручейком брызнул сверху. Знакомый голос кричал нараспев:

– Лесной праведный!

Не встреть ни волком серым, ни медведем бурым!

Не заведи ни в болото топкое,

ни в чащу дремучую!

Уважь, прими подношение!

Настю обдало ветерком, она не успела ойкнуть, а вокруг уже снова шелестела дубовая роща. Кудесник в одежде, вывернутой наизнанку, положил на пень петуха со свернутой шеей.

– Скорее, касаточка! Выворачивай все да натягивай, пока Вавила не передумал!

Настя возилась с платьем, позабыв стыд.

– А ну как он за нами погонится?!

– Не боись, дочка! – Кудесник мельком глянул на белое, как молоко, девичье тело. – Голодный он, вот и увел тебя, что-то не заладилось у апостола. Я дары от селян вез, вовремя заметил! Ты ить вторые сутки кружишь. И я, старый, с тобой заодно. Ничего, скоро все до́бро будет: апостол управился, я чую. Иначе Вавила тебя б не отдал.

Побледневшая Настя завязывала косынку.

Село, залитое светом стоявшего в зените Дажьбога, встретило их собачьим брехом. Из-за заборов выглядывала любопытная ребятня.

– Ужо я вам! – цыкал на них Захар, многообещающе покачивая лутошкой.

Мужики, идущие с покоса, замедлили шаг, навстречу выбежали родители. Мама прижалась к Насте, благодаря лесного бога. Отец бранил чадо за то, что та не взяла с собой соли:

– Время-то какое! Али забыла?!

– Я кадки потеряла, тять…

– Какие кадки?! Дуреха!

Старики у колодца дымили самосадом и ворчали:

– Что-то долго нонче!

– Серчает Вавила, детей крадет…

– Закат времен близок.

Пучок ветвей, торчащих