Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Третья ветка пробила затылок, вышла из горла вторым языком, проникла в кабину и воткнулась в фото супруги Иваныча, закрепленное на приборной доске.

Иваныч шагнул неуверенно, дернулся пойманной рыбой, осел на асфальт. Свежие ветви жадно тянулись к еще трепетавшему сердцу.

Апостол склонился над телом. Труп судорожно дергался, джинсы между ног потемнели. К мертвецу тянулись тонкие ростки. Они впивались в плоть, мельтешили по грязному асфальту, вбирая кровь, смешанную с мочой.

Кровь всегда остается кровью, неважно, откуда ее лакать: из прокушенного горла или выгребной ямы. Вскоре ни в теле, ни вокруг него не осталось ни капли. Слуга Вавилы испил чужую жизнь досуха.

…Спустя несколько часов, когда солнце взойдет высоко, сюда прибудут криминалисты. Улик они не найдут. Белую «газель» объявят в розыск, но план-перехват сработает вхолостую.

Местечковая газетенка разразится обличительной статьей о полицейской лени. Владелец гостиницы подключит свои ресурсы, и журналистам прищемят хвост.

Вдову Иваныча будут мучить кошмары, в которых к ней потянутся склизкие окровавленные ветви. Женщине пропишут антидепрессанты, она начнет их принимать – и шагнет из окна девятого этажа. Все, чего коснется Вавила, принадлежит ему.

Богу богово…

Насытившись, Апостол выпрямился. Разбитая монтировкой голова срослась, отнятая жизнь придала сил; Вавила благоволит ему.

Апостол вскинул руки. Он стал выше ростом и раздался в плечах. Одежда трещала по швам. Из прорех змеились ветви, они лоснились и влажно блестели в электрическом свете. Свежие царапины темнели на распахнутой дверце фуры.

Людской муравейник увяз в дреме, как муха в смоле. Оксана прикорнула, уронив голову на руки; охранник сопел за столиком сбоку от входных дверей; сторож похрапывал, роняя на подбородок ниточку слюны. Спали дальнобойщики, спали проститутки, спали Петруха с Евгеном.

Все смертные в округе видели один и тот же сон: теплый обильный дождь и волглую тьму. Им открывалось грядущее, но, проснувшись, никто об этом не вспомнил.

Апостол без труда взвалил на плечо растерзанный труп, распахнул дверь «газели». Тело грузно упало в салон. Двигатель заурчал, машина покинула стоянку, выехала на шоссе, не включая фар, и повернула в сторону заправки. К лесу.

Сова взмахнула крыльями, перелетела выше. Еловая ветка, на которой она сидела до того, покачивалась. Выпотрошенная заячья тушка лежала у корней, подобная окровавленной шапке.

Елки теснили искусственную тропу, проложенную людьми сквозь вековую пущу. Высокие, плечистые и лохматые, они царапали верхушками слепое ночное небо с бельмами звезд.

С тропы несло кровью, бензином и остывшим железом. Апостол выволок труп из «газели» и швырнул в густой подлесок. Тело Иваныча грохнулось наземь, ломая кусты, приминая траву.

Блеснули два огонька. Росомаха, крадучись, приблизилась к трупу, повела носом, опустила морду, ухватила мертвеца за нижнюю губу, потянула. Шмат плоти исчез в пасти.

Сова бесшумно спланировала вниз, приземлилась рядом, погрузила клюв в остекленевший глаз. В глубинах леса родился вой, траурной песней он парил над деревьями, воспевая смерть. Дети Вавилы собирались на пир.

Апостол, похожий на ожившее дерево, вернулся за руль.

На востоке рождалось зарево. С востока ползли тучи.

9

Петруха с Евгеном выехали спозаранку. Кафетерий еще не открылся, на ресепшене скучал сменивший Оксану очкарик с аккуратной бородкой. Приняв ключи от комнаты, он пожелал им хорошей дороги.

Утреннее солнце не спешило переходить в режим микроволновки. Прохладный ветерок гнал по небу кучевые облака. Петруха сделал глубокий вдох. Он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Евген тоже неплохо выспался.

Стоянка была безлюдна. Сторож в своей будке читал, на капоте одной из фур с распахнутой дверцей отмывался кот.

– Во житуха, – кивнул Евген на кота. – Вечный дембель. Сказка!

– Ага. – Петруха шел к «хаммеру», поигрывая ключами. – Летом. Когда народу полно.

Он отключил сигнализацию, автомобиль коротко пикнул, мигнув фарами.

– Не, это ж не дачники. Котяра тут на довольствии. Стоп. А почему кабина не заперта?

– А тебе не один черт? – Петруха сел на место водителя. – Жара ведь.

– Логично. – Евген устроился рядом, опустил боковое стекло и высунул руку. – Хотя вроде дождь намечается. Погнали, командир!

Гостиница уменьшалась в зеркалах заднего вида. Гигабайты бодрой музыки, записанные на флешку, настраивали на позитив: если Гришка не трепался, то скоро Аслан расстанется с кругленькой суммой.

«Хаммер» миновал заправку, съехал с шоссе, накренился на обочине, обошел неглубокую рытвину и неспешно пересекал запущенное картофельное поле, направляясь к лесу.

Издалека деревья казались сплошной стеной, но чем ближе подъезжала машина, тем явней проступала просека. «Кишка», про которую рассказывал Гришка, оказалась советских времен дорогой, сложенной из бетонных плит.

– Умели раньше строить! – Петруха бросил бычок через опущенное стекло. – Сколько ей, лет сорок, поди?

– Наверное… – зевнул Евген.

Плиты местами раскрошились и вздыбились, наплодив естественных лежачих полицейских. Петруха сбавил скорость.

День скоротали за разговорами. К вечеру трасса стала у́же, костистый лес теснил ее с обеих сторон. Свет фар легко разгонял пока еще робкие закатные тени.

– Долго нам так? – Петруха наклонился к навигатору. – О, деревня!

– Полтора дома небось.

– Ну и что? Зато переночуем по-людски. Смотри. – Петруха ткнул пальцем в монитор. – Трасса рядом совсем. Утром двинем, к вечеру, поди, дома будем.

Евген согласился. Его почему-то все время клонило в сон, и сменять напарника на ночь не улыбалось.

– Местные, поди, такой техники не видали.

– Тут скорее заплутавшего фашиста встретишь.

Впереди маячил съезд: «кишка» пропадала в лесу, а в сторону от нее тянулись две старые колеи. Колеса «хаммера» зашуршали по земле.

– Рановато стемнело. – Петруха вел машину околицей глухой деревни.

Приземистые домишки выстроились в рядок на фоне звездного неба. Селение казалось брошенным: ни дыма над печными трубами, ни огонька.

– Даже собак не слышно. – Петруха барабанил пальцами по рулю.

Скособоченные избы казались порождениями чащи, а не людскими жилищами. Повсюду царил упадок: заросшие бурьяном дворы, поваленные заборы, гнилые ступеньки крылечек. Войди внутрь – и наткнешься на обглоданные останки.

– Дуй до конца, – указал Евген на двухэтажный дом у самого леса. Окна второго этажа светились.

Петруха кивнул:

– Комендантский час у них, что ли?

– Ага, как стемнеет, фрицы уцелевшие колобродят!

Евген потянулся за сигаретами, но машина прыгнула на колдобине, и пачка выскользнула из пальцев. Евген ругнулся, зажег в салоне свет, наклонился.

– Нашел? – Петруха маневрировал между ямами.

– Ага, – выпрямился Евген.

– Так выруби, как в аквариуме сидим.

– Снайперов боишься?

Петруха решил не провоцировать бойкого на язык товарища.

На темный небесный плац выкатилась луна. Ветхие ограды и неказистые постройки выплывали из темноты и растворялись в ней, точно влекомые течением