Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Зачарованная деревня притворялась мертвой, лишь окна вышней горницы на окраине светились подобно ложному маяку.

– Не перечь! – Матушка отложила чугунный утюг и вышла в сени. – Полезай на печь и носа не кажи!

Угли внутри утюга дымились, делая его похожим на самовар.

Настя фыркнула обиженно: да она давеча из лесу выбралась, она деревню глазами пришлых застала, узрела Вавилин морок! Деда Захар баял: мол, кабы не растелешилась – все. Загубилась бы. Лес – богова вотчина, привычный мир там вывернут, и, чтобы не пропасть, надобно перекинуться изнанкой к Дажьбогу.

По окну тюкали первые дождевые капли. Испокон века ливень предшествовал явлению пришлых. Перунова стрела пронзила тучи, возвещая, что апостол воротился.

Снаружи доносилась возня: кудахтали куры, блеяла коза Фроська, рвался с цепи Трезор. Стукнула дверь хлева, и послышался голос матери, звавшей тятю помочь управиться со скотиной. Вскоре все потонуло в шуме дождя.

Настя спрыгнула с печи и выглянула наружу. В серой пелене мелькнули неясные желтые пятна мертвых огней – пришлые катили на своей таратайке.

Каменная кладка – единственный путь к деревне, лес хранит ее. Скольких апостол привел в этот в раз? Богу потребны двое, но он мог заманить и троих, и четверых. Ежели так, то снова овраг за погостом наполнится вороньим граем.

Коли Ванька, сын кривого Феофана, не трепался и деда Захар дозволит ему освободить тех, в ком не нуждается Вавила, парень лопнет от гордости. Как бы снова свататься не надумал. Кудесникову подмастерью тятя отказать не посмеет.

Страшная колымага поравнялась с Настиным двором, внутри что-то ярко светилось. В этом свете маячила чья-то спина: один из тех, кто находился внутри, пригнулся.

Второй человек сидел ровно. Настя впервые увидела пришлого, безбородый и коротковолосый, он казался смутно знакомым и разительно отличался от деревенских мужиков и парней.

Так это его привел апостол? Что-то екнуло у Насти в груди. Не так она воображала себе чужака.

Какой морок навел на него Вавила? Видел ли пришлый деревню так, как давеча Настя? Деда Захар молвил, что в Вавилину ночь их мир пересекается с миром пришлых. Лесной бог застит глаза чужакам. Они видят, слышат и чувствуют не то, что есть, но то, что угодно богу.

Девица всматривалась в мокрую безлунную темноту, но самоходная телега уже проехала, и не осталось ничего, кроме шума дождя да редких раскатов грома. Перун говорил с Вавилой.

10

Подъехали. Вблизи домина оказался гораздо больше. Некрашеный, с косыми оконными рамами и трухлявым крыльцом, он смахивал на одичавшую породистую собаку.

Около видавшей виды низкой ограды доживала свой век хилая вишня. Петруха остановился напротив. Дверь отворилась. На пороге стоял кряжистый дед: борода, как у Льва Толстого, в руках двустволка.

– Кто такие?

– Петюнь, смари! Он, по ходу, Наполеона застал.

Петруха вышел из машины.

– Здорово, отец! Пусти переночевать, а? Мы по «кишке» этого красавца гоним. – Он похлопал «хаммер» по крыше. – На шоссе ремонт, нам сказали, так можно срезать.

– Кто сказал, касатик?

– Да коммерс один, Гришка. Он на «газели» всякую мелочь возит.

– Со шрамом? – оживился старик.

– Ну да! Знаешь его?

– Встречались…

Дед распахнул дверь.

В неосвещенных сенях пахло травами. Идя на террасу, Петруха запнулся о порог, притаившийся в тени от керосиновой лампы на дощатом столе. Он ругнулся вполголоса, схватился за неструганный косяк и ободрал руку.

– Под ноги гляди, – не оборачиваясь, буркнул дед.

Петруха поднес окровавленную ладонь ко рту.

– Спать поврозь будете. – Старик вышел в сени и вернулся с каким-то листом. – На.

– Спасибо, дедушка! – Петруха скривился, приложив лист к ссадине. – Народная медицина!

Евген присел к столу:

– Пожрать бы!

Старичина кивнул на лампу:

– Лезь в подпол.

Только сейчас гости заметили, что внутри нет холодильника.

Евген взял лампу, и тени в избе задвигались.

Беспокойный свет задел странную икону в углу над застеленной лавкой. Хозяин жилища подошел к окну, смотрящему на высокий частокол леса, приложил указательный и средний пальцы ко лбу и сердцу, поклонился. «Наверное, старовер или сектант», – решил Петруха.

В подполе пахло землей. С потолка свисала вереницей вяленая рыба, вдоль стен выстроились деревянные лари. Широкие полки охватывали стены по периметру.

Евген присвистнул: дедок оказался хозяйственный. Огонек лампы отражался в ободках пузатых бочонков, резвился в стекле банок.

Тут нашлось место не только съестному: на одном из ларей стоял патефон. Между банками с огурцами покоилось новенькое немецкое сверло. Из груды одежды в углу торчал ружейный приклад.

Подпол был своеобразной кладовкой, хранившей предметы различных эпох: спиннинги, медные самовары, старые советские игрушки.

– Бать, я колбаски возьму? – Евген взвесил на ладони кольцо, пахнущее копченым.

– Бяри, – донеслось сверху.

– А картофанчик?

– Бяри што хочешь.

Евген сунул колбасу в чугунок с вареной картошкой. Поднялся по лестнице, выгрузил добычу и вернулся обратно. Вскоре к провизии добавилась банка грибов.

– Живем, командир! – Евген потирал руки, глядя на снедь, разложенную на столе. – Экологически чистое все, так, бать? А нет ли у тебя еще и… – Он щелкнул указательным пальцем по горлу.

– Нету!

– Да ладно, бать! Пять капель за знакомство! Тебя как звать?

– Захаром.

– Ну вот, я Женя, а это Петруха.

– Вечеряйте, и спать!

– Ладно. – Евген отрезал колбасы, кинул в рот и повернулся к Петрухе. – Ключи дай.

– На кой… – недобро прищурился старик.

– Мыльно-рыльное взять!

Евген надел кольцо с брелоком на палец. Захар проводил его тяжелым взглядом.

Петруха изучал икону. С деревянного прямоугольника взирал звероподобный бородач в грубой рясе до пят. Он стоял посреди лесной поляны, руки опущены, кулаки сжаты, взор исподлобья. Глаза святого у художника получились особенно выразительными.

Хозяин жилища перехватил его взгляд.

– Тута ляжешь, – указал он на лавку под иконой.

Петруха кивнул.

Евген вышел на крыльцо. Ночной холодок проник за пазуху, напомнил об армейских буднях. Евген улыбнулся: тут, конечно, не гостишка, но и далеко не полевые условия. По-хорошему, зависнуть бы на денек-другой: банька, шашлычок. Может, и женское общество сыщется.

Отворив жалобно скрипнувшую калитку, он подошел к вишне. Несколько жухлых, похожих на изюм ягод чернело на ветках. Дерево казалось болезным, как и все здесь.

Евген открыл «хаммер», вытащил из дорожной сумки плоскую фляжку, встряхнул, удовлетворенно хмыкнул. Спиртным в дороге они не баловались, но «эн зэ» имелся всегда.

Заперев машину, Евген замер. Что-то не так. Он беспокойно огляделся: деревня спит, если она вообще обитаема. Треугольники крыш темнеют на фоне высокого неба, молчаливые дворы кажутся декорациями, вырезанными из картона. На миг они колыхнулись и зарябили, Евген потряс головой.

Что-то определенно не так. Похожие чувства он испытывал на учениях,