Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

он ругнулся, вспомнив, что лутошка осталась наверху, и зашептал заговор. Чужая ворожба таяла, как роса под лучами Дажьбога, в ней не было темноты, порчу он почуял бы за версту. Но что-то не давало покоя.

Резкий звук покрыл испариной стариковский лоб. Захар обернулся: одно из окон террасы зияло дырой, сорванные ставни валялись поодаль. Старец моргнул, стряхивая бисеринки пота, и понял, что это кровь. Ему рассекло голову.

Что-то мелькнуло за оконным проемом. Захар суетливо провел ладонью по лицу и выставил вперед руку. Его кровь – последнее средство. Ежели Вавила не распознает, кто перед ним, то деревня лишится защиты: останки деда Захара будут разбросаны по всей округе.

Вымазанные кровью пальцы ожгло, и тень скрылась. Внутри черепа гремело: «Выпусти меня! Дай мне жертву! Искупи! Покарай!» Захар ощутил соленый привкус. На зубах захрустели кристаллики, щеки и язык защипало. Во рту была соль.

Седая голова помимо воли повернулась в сторону крыльца, и он увидел сероватую черту возле порога. Кто-то просыпал соль, заперев бога внутри! Вавила не может покинуть терем иначе как через дверь. Теперь он двояк: одна часть покоряет новое тело, вторая беснуется здесь!

Ор в голове не смолкал. Захар взбежал по крыльцу, кончики пальцев коснулись соляной черты, он зажмурился и почуял девичий страх, тихий скрип досок под лаптями, дыхание спящих родителей, радость дворового пса и… Вожделение?!

«Безмозглая девка! – Он смахнул кристаллики. – Чуть всех не сгубила!» Нечто быстрое пронеслось рядом, обдав Захара животной вонью. Так вот почему бог уводил Настю!

Захар взъерошил волосы. Пора ему на покой, коль божью волю разуметь перестал. Там бы девку и оставить. Задумавшись, он сунул руку в карман и удивился, нашарив что-то маленькое и твердое. Вытащил.

На ладони лежал Ванькин оберег из березовых листьев. А ведь и Ваньке бог пророчил беду, но тот не распознал, куда ему… Кудесника осенило, он победно осклабился и бросился в терем.

15

– Ой! – Настя закусила губу.

Она себе поклялась, что даже не пикнет, но терпеть не хватало мочи. Стыд на лице сменила гримаса боли. Сарафан комкался на полу, лавка вреза́лась в голый живот, давила на ребра, сильные мозолистые пальцы сжимали затылок, перед взором плясали белые мушки.

– Н-на! – Тятя замахнулся, длинный прут, выдернутый из метлы, рассек воздух и прошелся по спине, оставив после себя красный рубец.

Мама всхлипывала, прижав кулаки ко рту. Тятя отбросил розгу, вытер пот и прислушался:

– Чё это?

Мама попыталась ответить, но тятя шикнул. В ставню снова ударили. Сначала негромко, затем сильнее. Снаружи прозвучала фраза, от которой у всех заледенела кровь:

– Впустите меня! Он гонится за мной!

С улицы доносился испуганный голос Насти. Родители переглянулись.

Дверь в избу вздрогнула от мощного толчка, добротный засов заскрежетал в петлях. Пахнуло свежескошенной травой. Послышался долгий тяжелый шорох, словно толстая ветка провалилась в яму, заполненную прелой листвой. Потом все стихло.

Захар привалился к стене. Вышнюю горницу заполонила дымная вонь: впопыхах он опрокинул лампу и порезался. Заговоры на людской крови отнимают много сил, но эта овчинка стоит выделки.

Среди осколков темнел Ванькин оберег, столь удачно утаенный кудесником. Березовый листок, вобравший кровь подмастерья, окончательно переменился за эти дни. Он закостенел и больше не походил на янтарь.

Настины проказы ослабили Вавилу, вынудили его находиться в нескольких местах. Не зря Захар оставил Ванькину березу. Пригодилась. Сдержать грозного бога не вышло, но кое-что ему удалось.

Кудесник покосился на труп Евгена и поплелся на террасу: умыться, перевязать рану, надеть свежую рубаху.

16

Лес дышит. Лес робеет перед ним. Лес покорен, как молодая невеста в брачную ночь. Это и есть брачная ночь Петрухи в новом обличье. Он сбережет и лес, и паству. Спрячет от чужаков, как прятал тысячи лет.

Сознание Петрухи вмещало целые миры. Он помнил рождение и гибель цивилизаций, помнил изменения земных континентов и стылую тьму космоса. Он помнил времена, когда у него не было имени. Он менялся.

Людишки стали кликать его Вавилой после нашествия пришлых, крестивших водой. Тогда многие боги ушли. Кто в непролазные дебри, кто в каменные пещеры, кто в горячие пески, кто под водную гладь.

Природа вместила всех. Но древние не исчезли. Со временем пришлые забыли крест и законы, принесенные им, они сами стали пищей богов, которых изгнали когда-то.

Паства выполняла крамольные обряды на свой лад, поглотив их, как трясина – заплутавшего ягненка. У паствы – свои иконы, свой спаситель, у спасителя – свой апостол. Паства приносит жертвы, но не хлебом и не вином. Вавила насыщается, и лес растет, кутаясь в потусторонние тени.

Сила бога хранит паству, ограждает от большого и шумного мира с его распрями, бережет от болезней. Пастве неведомо кровосмешение. Иногда Вавила посылает кудесников или апостолов вовне. Украденные младенцы растут в подлинной вере, не позволяя пастве загинуть.

Всякий, кто забредает сюда, – добыча бога. Паства знает слова и носит обереги, но порой не спасают ни липовые палки, ни соль, ни заговоры. Вавила всегда голоден. Он живет паствой, паства живет им.

Остатки сознания человечишки еще теплятся где-то внутри, но плоть уже повинуется. Одежду прочь! Людскую память – прочь! Да будут ветер, и темнота, и скрип дверей в брошенных сторожках, и жалкие крики заблудившихся, и мертвая пустота бездонных болот, и смешливое эхо…

Вавила потерся боком о древесный ствол. Клетка за клеткой могучий дух завоевывал новое пристанище. Обреченная душа еще противилась, но к исходу ночи ей суждено было угаснуть.

Только что та его часть, которая вырвалась из терема кудесника, отведала крови и плоти. В этот раз жертвой стала не домашняя птица и даже не поросенок. Вавила гнал обретенное тело навстречу своей призрачной тени, летящей от людских жилищ.

Близится новый день. Скоро Дажьбог сядет в свою колесницу, чествуя рождение лесного господина. К этой минуте богу нужно стать единым.

Подойдя к деревне, честной леса ощутил, как заворочался мертвец с разорванным горлом и отгрызенным языком. Апостол пробуждался в вышней горнице.

На околице покоренное тело остановилось. Вавила глухо рыкнул, повелевая двигаться дальше, но конечности не шевельнулись.

Происходило нечто новое. Кабы Вавиле был знаком страх, он бы насторожился. Но страха Вавила не знал. Он знал голод, злобу, одиночество и тоску. А еще он обладал долгой памятью.

После Никанора, ставшего первым безъязыким, апостолами были разные люди. Лес разлучал друзей, супругов, родителей и детей, братьев и сестер. В эту ночь произошло нечто иное, нечто из ряда вон.

Вавила не понимал, что стряслось, но чуял угрозу, подобную