Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Бросьте! – усмехнулся он в ответ на робкое «спасибо». – ВДВ своих не бросают!

Вика снова попросила телефон, дочь ответила, что дома все хорошо. Женщина украдкой глянула на Евгения. Почему они не встретились раньше?..

…Апостол уверенно крутил руль. Пришлая закончила болтать, не ведая, что на том конце с ней говорил изголодавшийся еловый сумрак.

«Хаммер» миновал придорожную гостиницу и свернул на заросшее бурьяном картофельное поле, к лесу. Между деревьями угадывалась просека.

Вика снова посмотрела на спящую маму и улыбнулась. Скоро они вернутся домой.

Богу богово.

Эльдар Сафин

Памятники

Лиза забыла забрать Чу из садика.

– Твоя очередь, – сказала она, когда мы оба оказались дома.

– По вторникам ты забираешь, – парировал я.

Она задумалась, а потом чувство беспомощности отразилось на ее лице. Одно дело – потерять полтинник или пуговицу, и совсем другое – забыть забрать дочь из садика.

– Я заберу.

Я соврал воспитательнице, гуляющей с Чу вокруг закрытого сада, что-то про пробки.

Потом было несколько дней, в которые вроде бы ничего такого не происходило, а потом Чудо заявила, что мы с Лизой обещали ей куклу. За то, что она не будет нам мешать смотреть «Гарри Поттера».

Дальше посыпалось как из рога изобилия. Мы забывали вещи, важные для других. Обещания, просьбы, обязательства, планы… Теперь мы часто звонили друг другу, уточняя буквально все. Спрашивали, не забыли ли чего. И все равно ссорились – количество забываемого увеличивалось.

Лиза забыла про день рождения моего отца. То есть я-то про него забывал всегда, но Лиза напоминала – а тут забыла. Я купил ее лучшей подруге орхидеи, хотя у нее на них аллергия и я раньше это знал.

Обидно было, когда она заплакала в постели во время ласк и с горечью прошептала:

– Господи, как такие-то вещи можно забыть?!

Я понятия не имел, что именно забыл, но секса у нас больше не было.

Невролог, а затем психотерапевт развели руками. Выписали цитофлавин и что-то еще по мелочи, но лекарства не помогали. Лиза притащила домой пожелтевшую стопку отпечатанных на машинке страниц – гигантский список причин всех возможных недомоганий и проблем, начиная от «пяточной почесухи» и заканчивая «горбатым приворотом».

– Не смейся, – сказала она. – Наука нам не поможет. Будем искать другие способы.

Я и не смеялся.

– Памятники! Они называются памятниками! – крикнула жена ближе к полуночи.

– Нерукотворные? – поинтересовался я.

Лиза не отреагировала на шутку.

– Это типа домовых, только злые. Жрут нашу память. Потом ускоряются и сводят с ума.

– И как от них избавиться?

Жена некоторое время шуршала бумагами, а потом подняла на меня испуганные глаза:

– Никак.

– Что?!

– Нет двух страниц.

– В инете есть все! – уверенно сказал я.

Но, к моему удивлению, домовых-«памятников» там не было. Их не было нигде. Хуже того, чтобы вспомнить это словосочетание, мне приходилось все время заглядывать в статью. Я не успевал вбить запрос, как снова его забывал.

– Это они так действуют, – сказала Лиза. Она напечатала две страницы А4 с надписью «Памятник!!!» и протянула одну мне. – Ищи, как избавиться от домового!

Я смотрел на ее лицо и пытался вспомнить, кто она и зачем дает мне лист с какими-то символами. Я заплакал. Мне было тревожно от происходящего. Она подошла ко мне, обняла и тоже заплакала.

Потом к нам подошел маленький человек в платье и тоже обнял и заплакал.

Я чувствовал, что, если закрою глаза, случится страшное.

А потом понял, что не знаю, что значит «страшное», и закрыл глаза.

А как их открыть, уже не вспомнил.

Я свернулся калачиком и расслабился. Я ничего не помнил, ничего не боялся, ничего не ждал. Мне было хорошо.

Но было бы лучше, если бы рядом никто не хныкал.

Валерий Лисицкий

Тапелец

Холодные ладошки скользнули по моим плечам вниз, едва заметно сжали локти, не обхватив их до конца, и снова поползли вверх, обжигая кожу морозом небытия. Амулет на груди потеплел, когда тонкие пальцы приблизились к шее.

– Соня! – предупреждающе произнес я, хотя и знал, что призраки не слышат живых. По крайней мере, те, кто мертв уже давно. Для них наши голоса как далекий гудок электрички, разносящийся над полем в летний день.

Ее родители, стоящие в дверях, вздрогнули. Мать девочки сложила губы, но не успела ничего произнести – отец Сони дернул ее за локоть. Об этом мы договаривались сразу: они должны молчать. Не звать дочь, не задавать вопросов. Я предупреждал, что им лучше уйти, если они неспособны держать себя в руках. Оба клялись, что удержатся. Но что эти клятвы ничего не стоят, я тоже прекрасно знал.

Девочка тем временем отдернула от меня руки. Дешевенькая ситцевая занавеска на окне едва заметно шевельнулась – Соня отстранилась. Ее мать снова сдавленно охнула. Я протянул руки к едва различимой тени, нерешительно мнущейся у батареи. Прошептал:

– Давай, не бойся. Не бойся.

Слова – это для родителей. Для Сони – интонация. Она шагнула ко мне, занавеска снова качнулась. Потом протянула очертания ладошек, невесомо коснулась моих пальцев своими. Я расслабился. Позволил ей надеть мои руки, как перчатки, морщась от холода, вмиг заморозившего кисти, скользнувшего по венам и кольнувшего в самое сердце. Соня неуверенно пошевелила пальцами, непривычно длинными и массивными для нее. Моими пальцами.

– Все хорошо, – прошептал я. – Все хорошо, Соня. Что ты не успела сделать?

Говорят, что человек привыкает ко всему, но есть вещи, на которые взглянуть как на обыденность не получается. К примеру – видеть, как твои руки словно сами по себе совершают чьи-то привычные действия. Соня взялась за карандаши. Неоконченный рисунок уже лежал передо мной на полу. Последний рисунок маленькой девочки. Ничего необычного: семья «палка-палка-огуречиков», машина, домик с дымом из трубы. Улыбчивое солнышко в углу. Ничего важного. На самом деле, их почти никогда не держит в этом мире что-то важное.

Я еще ни разу не встречал призрака, который хотел бы рассказать потомкам о тайнике с деньгами или ткнуть пальцем в убийцу. В мире живых их удерживают самые простые желания: выкурить последнюю сигарету, вручить жене припрятанный загодя подарок, погладить любимого кота на прощание. Или коряво вывести на листе бумаги, подбирая новый цвет для каждой буквы: «МАМАЧКЕ И ПАПАЧКЕ».

Соня положила последний карандаш и тихо вздохнула. Я немного напрягся: иногда они не хотят