Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

…Очухавшийся Петруха стоял на коленях и потерянно изучал свои руки: ободранные предплечья покрыты какой-то коростой, ладони выпачканы в земле и хвое. Он вяло удивился происходящему.

– Команди-и-ир! – доносилось издалека отчаянно громко, настолько громко, что кровь едва не текла из ушей, а неведомая тварь, метастазом проникшая в мозг, беспомощно рычала и отползала в глубины сознания…

Вавила насторожился. Новое, незнакомое чувство не покидало, лесной бог слышал голос того, кому суждено стать апостолом. Он что-то говорил. Нить, связующая при жизни нынешних Вавилиных жертв, оказалась прочной. Пусть борются. На его стороне вечность.

– Я неясно сказал?! – Петруха снова помахал розочкой, и дембеля ретировались, пообещав веселую жизнь обоим салагам.

В толчке несло спиртом. Несколько жгучих капель попало на разбитое лицо Евгена, распростертого на грязном полу.

– Ты как? – Петруха отшвырнул остатки бутылки, из которой киряли «дедушки».

– Терпимо… – Евген сплюнул кровь. – Такого они тебе не проштят. – Он ощупал языком пустые десны.

– Плевать, я за тебя всех положу и в побег уйду!

– Дурак… – просипел Евген, держась за печень.

– Послушай! – возбужденно зашептал Петруха, опустившись на корточки. – Давай побратаемся, мы все вынесем, все пройдем!

– Как?

– А вот так! – Петруха подобрал осколок и резанул себя по ладони. – Теперь ты! – протянул он стекло сослуживцу.

Евген повторил действие.

– Молодец! – Петруха сжал его ладонь. – Мы теперь братья, понял?! Кровные! Мы все вынесем, всех уделаем!

…Их самих уделали в тот же вечер. Да так, что оба салаги месяц провалялись в госпитале, но армейская дружба переросла в нечто большее, и сейчас две несломленные души встретились под сенью вековых елок на несколько долгих мгновений…

Небо над деревней светлело. Голый Петруха, сидя на корточках, подбирал раскиданные вещи. Лес шептался с ним, отговаривал, сулил власть и добычу. Петруха потряс оскаленной мордой, из последних сил удерживая собственное «я», прогоняя наваждение, собирая остатки воли.

17

– Тяжко? – Кудесник опустил вожжи и повернулся к Насте.

Девица не ответила. Телега, поскрипывая, катилась у края леса, лошадь фыркала, отгоняя мух. Восточная половина неба отливала голубизной, близилось утро.

Настя сидела на куче сена, тяжеленный колун с длинной ручкой валялся у ног. Спина кровоточила, поясницу и плечи словно обварили кипятком.

Кудесник правил на делянку, но непосильный труд не пугал. Настя готовилась к худшему: к изгнанию в лес. Туда, где Вавила достраивает новый дом. И как она надеялась остановить бога щепоткой соли?

Минувшей зимой собака кривого Феофана провалилась под первый лед. Потом Ванька зашиб дворнягу. Настя уревелась, а тятя сказал, что так правильно. Для чего мучить животину? Вот и Настя всего лишь продлила страдания обреченного парня. И погубила целую семью.

Давеча, когда она, избитая, скулила на лавке, то приходя в себя, то проваливаясь в забытье, матушка вышла на двор, выпустить домашнюю птицу. Дажьбог подымался над лесом, вытесняя ночь и ее обитателей.

Раздались тревожные голоса, грубые руки ухватили Настю за плечи, спина полыхнула огнем. Она села, не сразу разобрав тятин окрик:

– Допрыгалась, бесовка!

Намотав косу на кулак, тятя выволок полуголую дочь на крыльцо.

– Полюбуйся!

В рассветных сумерках темнел Феофанов сруб. Что-то неправильное было в нем. Сморгнув слезы, Настя отпрянула и упала бы, но тятя подхватил.

Ванька, сквернослов и забияка, свисал из окна. Руки сжаты в кулаки, из обрубка шеи торчит кость, голова брошенным чугунком валяется поодаль.

Дверь в избу распахнута, внутри тихо.

Больше всего пугала эта тишина. Тятя повернулся, Настя проследила за его взором и увидела собачью будку. Кобель, взятый вместо простудившейся Марфы, трепыхался бесформенным красным комом.

Хлопнула калитка:

– С боговым новосельем вас!

Настя узнала голос деда Захара. Тятя втолкнул ее в дом, о чем-то переговорил с кудесником, что-то отрывисто бросил матушке. Та велела Насте переодеться, проводила до телеги, бережно обняла.

Прикосновения материнских пальцев к рассеченным плечам казались раскаленным железом.

– Будя… – сурово глянул кудесник на женщину, и та поспешно отошла.

Он причмокнул, лошадь тронулась легкой рысью. Матушка провожала телегу, стоя у распахнутой калитки.

Задумавшись, Настя не заметила, что лошадь остановилась. Близкие деревья таились в утренней дымке, кудесник сидел вполоборота и пристально смотрел на нее:

– Пошто соль сыпала?

Настя вздрогнула, будто ее снова ожгли розгой. Так вот почему деда Захар вступился! Прознал, для чего она выходила! А может, поделиться с ним? Нет, не поймет кудесник.

– Ведаешь, чё за такое положено?!

Настя стиснула зубы, чтобы не заплакать. Как объяснить, что бог ошибся, что не мог он вселиться в того молодого безбородого парня? Настя умолит, упросит бога, покуда он не вошел в полную силу. Вавила милостив!

– Пойдешь за меня? – Рука кудесника легла на девичье плечо. – Тепла хочется…

Ладонь сползла ниже и замерла на груди. Настя скукожилась, как мышонок – под игривой кошачьей лапой.

– Ить это я тебя спас, отвадил бога к Феофану. Вавила всю семью покрошил. Их кровь на тебе.

Настя всхлипнула.

На новоселье Вавила слаб, и нет в округе человека могущественнее деда Захара. Как воспротивиться? Вспомнились взгляды, которые кудесник бросал на нее. Вспомнились его визиты в избу, как бы ненароком: табаку у тяти стрельнуть, объедков Трезору занести.

Не просто так хаживал старый лис. Вавилу натравил на соседей, целую семью ему отдал! И все ради Насти. При мысли, что придется делить постель со стариком, ее передернуло.

– Чё молчишь, девка?

Кудесник осекся и насторожился, глядя в чащу.

Из чащи двигался он. Елки покачивали тяжелыми зелеными ладонями, за ними крался мрак, от которого веяло декабрьской стужей.

– Бяги!

Старец поднял липовую палку, и деревья снова отдалились, лес поредел, студеная мгла отползла.

Нынче кудесник сильнее переселившегося бога, сейчас он прогонит его, и тогда все! Все напрасно! Вавила скроется в буераках и топях, выметет новый дом, не оставив от прежней души даже воспоминания. Изуродует плоть, нарастит кости, обернется лесом и голодом. Участь Насти тоже будет решена.

Девица вдохнула, словно бросалась в омут, схватила обеими руками колун, замахнулась, метя в посох. Выбить его, лишить кудесника силы! Лошадь взбрыкнула, Настя оступилась и обрушила тупой обух на затылок старика.

Противно хрустнуло. Деда Захар неловко повалился на бок, рука и голова свисали с телеги, на траву густо капало. Лутошка откатилась в сторону, лошадь застыла, снова повеяло морозом.

Настя выронила колун и смотрела на несколько седых волос, прилипших к черному железу.

18

Петруха почуял их раньше, чем увидел. Он теперь все воспринимал иначе: слышал шорох соколиных крыльев