Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Нынче его владения не только древесное царство. Сейчас он властен войти в деревню. Перед ним беспомощны и двоеглазые собаки, обладающие чудесной силой, и жалкие людские побрякушки. Ему нашептали тропинку из тонкого мира в реальность, и он ворвался в эту реальность, намереваясь уничтожить ее.

На краю леса испуганной куропаткой замерла молодая селянка. Страх исходил от нее волнами, лес питался им, становясь гуще. Петруха удивленно моргнул. Ему почудилось, что возле телеги стоит погибшая невеста.

Настя бухнулась на колени. Не смея поднять глаз, она зачастила заговор, осенив себя двоеперстием.

Вавила суров, но справедлив, она не нарушала его канонов. Минувшая ночь не в счет, она искупит, она готова на все, только пусть бог отпустит того, другого…

Воцарилась кладбищенская тишина. Деревья окаменели, птицы умерли, мухи исчезли, лошадь стояла, как пугало в огороде. Мнилось, будто Настя перенеслась далеко-далеко, туда, где не ступал ни зверь, ни человек.

Она узрела Вавилу. Даже сейчас, в своем зверином обличье, он сохранил что-то родное, что заставило сердце Насти тоскливо сжаться. А потом пришло понимание.

Вавила, хранитель жизни, не остановился, выйдя из леса. Бог спокойно продолжил шествие, словно не было на деревне никаких заклятий, словно лес поглотил и дома, и колодец, и родителей, и Настю.

– Батюшки светы…

Вавила шагал в вывернутой наизнанку одежде.

– Как это? – Дрожащими пальцами она коснулась лба и груди. – Помилуй, честной леса! Помилуй, Вавилушка, – шептала Настя сквозь слезы. – Отпусти его… Я искуплю, от отца и матери отрекусь, только отпусти…

Вавила рвался, как чумной пес на привязи: новое тело ускользало, завоеванный дух взбунтовался. Честному леса редко попадались достойные соперники.

На этих двух не было креста, они не взывали за помощью к забытому богу огромного мира, они дрались так, как когда-то дрались их предки, защищая веру пращуров.

Одежда, вывернутая мятежным духом по наущению безъязыкого, жгла и отнимала силы. Апостол тоже умудрился сохранить частичку себя и поделился тем, что ему открылось.

И тут Вавила услыхал молитву юной селянки. Она была его дочерью, его пищей, им самим.

Селянку зовут Настя, Кузьмичова дочка. Она прекрасна в своем раболепии.

Раз она уже забредала к богу, и он ее не тронул, подарив грибов. Давеча сам покликал к себе, да кудесник отбил. И вот она снова пред ним, стоит на коленях, глотает слезы, бормочет истово.

Она томилась плотской страстью к его новому телу, взывала к жалости. Лесному господину чужды плотские вожделения, испокон веков его голод утоляли кровь и душа, обитающая в ней.

Вавила заставил непослушное тело замедлить шаг. Он слышал мысли Петрухи. Тот задумал уничтожить паству, воспользовавшись обретенной властью. Но он тоже не чужд зова плоти, селянка напомнила ему кого-то из прошлого.

– Прошу, Вавилушка… – скулила Настя.

Строптивый дух замешкался, отгоняя воспоминания, и Вавила воспользовался заминкой.

Богу богово.

19

Лежащий ничком Петруха потряс головой, он чувствовал себя так, словно накануне изрядно выпил. Память возвращалась нехотя: вот они с Евгеном подъезжают к дому, вот дед усаживает их за стол, вот странная икона в углу, вот Евген полез в подпол… Дальше – красная пелена.

Он сел. Перемена позы вызвала тошноту. Он прижал руки к животу и скрючился, сдерживая рвотный порыв. Удивился, разглядев свою одежду. Почему-то она оказалась вывернутой наизнанку.

Негромкое рычание заставило обернуться. Перед глазами все плыло, и Петруха моргнул, фокусируя зрение. Он очутился недалеко от леса. Высоченные елки теснились совсем рядом. Застенчивые солнечные лучи путались в разлапистых ветвях.

Обитателей чащи Петруха заметил лишь тогда, когда первый волк неслышно вышел из тени. За ним другой, третий, и вот уже стая взяла его в кольцо.

Петруха часто задышал и вцепился руками в землю, словно ища у нее спасения. Но мать сыра земля не помогла чужаку. За секунду до того, как вожак прыгнул и прокусил ему горло, Петруха различил нескладную красноглазую фигуру, стоящую у кромки деревьев.

Вавила посмотрел на кудесника. Тело старика валялось подле телеги, лошадь испуганно прядала ушами, но с места не трогалась. Вавила протянул руку, еще тонкую, но с уже огрубевшей кожей, и поманил пальцем.

Захар пошевелился. Разбитый затылок затягивался: смерть бессильна пред здешним владыкой. Где-то далеко, на самом краю мира, слышались девичьи стенания. Скоро они затихнут.

Кудесник глянул на растерзанного Петруху, осенил себя двоеперстием и отвесил поясной поклон жуткому существу в женском платье.

То, что вселилось в Настю, растворялось в еловом царстве – стелиться туманом по болотному мху, будоражить ночь леденящим воем. Стая шла следом.

Кучка мужиков у колодца шушукалась, тыча пальцами в сторону апостола, бредущего к лесу, на верную службу сроком в один год.

Дажьбог окропил небосвод клюквенным соком. Над деревянными кумирами близ погоста кружили вороны. Лесным пожаром разгорался новый день, первый после долгой Вавилиной ночи.

20

Гостиничный холл заливали лучи закатного солнца, глупая муха упорно билась об оконное стекло. Оксана с кислой миной водила ярко накрашенным ногтем по экрану мобильника. Она так же сидела здесь и в прошлом, и в позапрошлом году. Время шло, а в ее пресной жизни ничего не менялось.

Постояльцев было немного. В кафетерии звучал русский шансон. Дальнобойщики обсуждали цены на бензин, заигрывали с немолодой официанткой. Пахло яичницей.

– А что, покороче никак? – Стогов утер пивную пену с губ. – Мне в Москву во как надо! – Он поднес ладонь к горлу.

– По «кишке» срезать можно, но место стремное, – ответил один из собутыльников. – Год назад здесь шоссе латали. Два парня внедорожник гнали. О! – указал он на черный, с иголочки, «хаммер», проехавший за окном. – Точь-в-точь такой! Так больше их не видал никто.

– Точняк! – поддакнул другой дальнобой. – Еще Иваныч пропал тем летом… По трассе дуй. Тише едешь – дальше будешь.

Дальнобойщики одобрительно закивали. Собеседник Стогова взял очередную вяленую рыбку.

– Недавно какие-то туристы там потерялись, выживальщики херовы… – Он оторвал рыбью голову. – С вертолетами искали, прикинь? Без толку! Один потом сам к людям вышел, по РЕН ТВ показывали, видал, небось? Заикается, ссытся и бормочет какую-то ересь про чертей. Гиблое место…

– Жаль… – вздохнул Стогов. – Ну, нет так нет. Повторим? – кивнул он на порожние кружки.

Вика промокнула заплаканные глаза платком и обернулась.

Мама на заднем сиденье «хаммера» смежила веки. Она казалась маленькой и беспомощной. Визит в подмосковную больницу истощил силы.

Как на грех, Вика потеряла телефон: и такси не вызвать, и с мужем не поговорить. На просьбы одолжить сотовый прохожие не откликались, делали вид, что не слышат, и ускоряли шаг.

Но