Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

С тревожным сердцем воротилась девица на свой двор. Утром она падет в ноги кудеснику, она исполнит все, лишь бы вызволить чужака. Пройдя через сени, Настя приподняла дверь, чтобы та не скрипнула ненароком.

Окунувшись в теплый печной дух, она улыбнулась, и… Догадка подкосила колени: внутри пахло табаком. Неужто тятя проснулся?!

– Где шастала, дрянь?!

Сильные руки ухватили ее за шиворот и швырнули на лавку.

12

Евген спал, раскинув руки. Матрас постелили прямо на дощатый пол. Из мебели в комнате была только лавка в углу под окном. В молочной белизне лунного света бугрились голые бревенчатые стены.

Дверь протяжно скрипнула. На пороге возник силуэт, освещенный отблеском пламени, его тень упала на спящего. Евген беспокойно заворочался, скрипнул зубами, но глаз не открыл.

Захар приподнял лампу, озаряя вышнюю горницу. Сегодня она станет колыбелью и погостом. Вавила обретет нового апостола и новый дом.

Внутри лампы резвился огонек, лизал стекло, кромсал темноту. И темнота оживала, скапливалась на стенах капельками смолы, прорастала ветвями, тянулась к Евгену.

Захар, осторожно ступая, прокрался к окну, прислушался к шуму ливня. Чужаки не ведали о дожде, но скоро они провалятся в мир Вавилы.

Кудесник поставил фонарь на лавку, желтый лепесток внутри чуть заметно колыхался. Евген простонал, дернулся и затих.

Захар опустился на колени, вынул из-за пазухи узелок, развернул и узкой струйкой высыпал содержимое от стены до стены, оградив свой угол.

– Честной леса, явись, но не во гневе!

Слова, произнесенные громким шепотом, звучали глухо, будто камни, упавшие на дно пересохшего колодца. Огонек, заточенный в стекло, задрожал сильнее.

– Освободи раба твово Григория, да не гнушайся новым! – Очи старца полыхнули зеленым. – Пусть он служит тебе животом своим, покуда не износится плоть его!

Евген изогнулся, не открывая глаз, встал на мостик и опрокинулся навзничь; Захар закончил в полный голос:

– Обрети новый дом, спаси и сохрани паству!

Стены вышней горницы ощетинились ветвями. Они стелились по полу, сплетались в змеиное кубло, ползли к Евгену. В них угадывалась человеческая фигура.

Евген корчился и хрипел. Грудь отяжелела, руки не слушались, смрадное дыхание обжигало лицо. Евгена трясли и выворачивали. Евген менялся.

Прошлое казалось никчемным, он испытывал боль, но ему хотелось большего. Хотелось погибнуть, хотелось родиться вновь. Хотелось обрести Владыку.

Он приподнялся на локтях, задрал голову, обнажая беззащитное горло, и лишь когда прикоснулись чужие губы, наваждение спало. Евген очнулся, распахнул глаза, отчаянно лягнул жуткое нечто, но было поздно. Прежде чем рухнуть в пучину беспамятства, он заметил деда, замершего поодаль.

– Мы тебя достанем…

Но чьи-то зубы уже рвали мясо, ветви оплели тело, проникли в разум, и пропал дом, пропала деревня, пропало все.

Остались только лес да кровь Евгена. Обернувшись дождевыми каплями, она щедро кропила местные избы, вишню и Настю, прятавшуюся под ней в эти минуты.

Евген стал божьим апостолом. Своими новыми глазами он узрел поляну, окруженную чащей, и монаха, привязанного к священной ели. Ему открывалось то, что свершилось больше двух тысячелетий назад…

– Окститесь! – Никанор закашлялся, сплюнув кровь.

Трое селян в одежде, вывернутой наизнанку, прижали его к священному древу, росшему посреди капища. Четвертый, молодой и безусый, возился с веревкой.

Тучи лениво ползли по небосклону, и Никанор жалел, что сгинет в липкой предгрозовой духоте, так и не глотнув свежего воздуха. Хвойные иголки кололи босые пятки, покрытые коркой засохшей грязи. Гнус облепил разбитую голову.

– Чё вошкаешься, Евпатка?! – прикрикнул один из троицы.

– Туточки я! – Евпатка несколько раз перекинул пеньку через грудь Никанора и сноровисто вязал узел с другой стороны.

Шершавая кора царапала узнику спину сквозь прорехи рубища. Путы врезались в грудь, стесняя дыхание. Он силился улыбнуться, но разбитые губы не слушались.

– Не ведаете, что твори…

Удар в живот вышиб дух, и Никанор обмяк.

В чаще захрустело, на капище вышел жилистый старик с окладистой бородой и длинными волосами. Мужики притихли. Кудесников почитают да побаиваются, ведь им ведомо то, чего хотят боги. Нынче боги хотели жертвы.

– Расступись… – Медвежьей поступью старик приблизился к связанному. – Слышишь меня, чернец?!

Тяжелый липовый посох уперся Никанору в подбородок.

Монах поднял взор. Запекшаяся было кровь снова текла по лицу подобно слезам.

– Молвят, что твой бог тоже кровью плакал перед поганой смертью своей?

– Поганая смерть у тебя будет, пес… – Никанор перевел дух. – И мука вечная. – Он глянул на селян. – Вы не порты, вы души свои повывернули! Я принес вам слово живое, благую весть!

Лутошка с силой опустилась на голову мученика.

– Благую весть?! – Зрачки старика закатились, как всегда случалось при ворожбе. – Ты – червь, раб князя-крамольника! Пущай Владимир у себя в Киеве безумствует! Пущай там кумиров рушит! А здесь наша вера, наш лес и болота наши! Нету здесь твово господа!

Селяне одобрительно загалдели. Лоб кудесника изрезали вены, глаза сверкали белками.

– Ты принес слово? – низким изменившимся голосом вопросил старик.

Чаща замерла, задышала морозом, тень кудесника ширилась подобно грозовой туче.

– Так знай! – Он сжал щеки пленника, заставив его открыть рот. – Знай, что ты будешь первым безъязыким! Ему не надобны двенадцать, как тому мертвецу, чьим именем ты испоганил эти места! Он будет брать каждый год по одному и начнет с тебя! Вы будете готовить ему дом! Выметенный и убранный! Все по вашему учению! Каждый год сызнова! До конца мира!

Чернец дергался и хрипел, но цепкие пальцы кудесника впились в челюсть.

– Ты сдохнешь здесь, на земле, но твои наследники будут умирать ближе к небу, вы же туда стремитесь?! Ты крестишь водой?!

Отшвырнув лутошку, он залез несчастному в рот:

– Будет тебе вода!

Обломанные желтые ногти тянули язык наружу. Никанор пытался мотать головой, мычал и давился влагой, медной и соленой на вкус. Капище покрыл густой туман, лес оживал, на ветви падали тяжелые дождевые капли. Начинался ливень…

Деревня ждет. Нынешняя ночь будет долгой, весьма долгой. Ежели кто поскребется в двери, то местные скорее подожгут жилище изнутри, чем отворят.

К восходу Дажьбога Вавила займет новое пристанище, и жизнь вернется в привычное русло. Но сейчас миры соприкоснулись. Одним богам ведомо, кто может заглянуть на Вавилино новоселье.

13

Дембеля месили Евгена. Он корчился на кафельном полу сортира, подтянув ноги к животу и прикрывая предплечьями разбитую голову. Лампа без плафона раскачивалась, искажая лица троих «дедушек». Неплотно завернутый кран сочился струйкой воды.

– Не дергайся, касатик! – Младший сержант Лопатин заехал ногой в солнечное сплетение, Евген захрипел и еще больше скрючился.

– Лопата, харэ! – Петруха проснулся от собственного крика.

Никакой казармы. Он лежал