Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Евген приложился к фляжке, вытер губы. Не старпера же этого бояться, в конце-то концов! Проходя мимо вишни, он сорвал пару ягод на закусь. Они отдавали кислым вином.

Хлопнув калиткой, Евген вернулся в дом.

Тревога осела на краешке сознания, но не ушла. Евген списал ее на усталость, однако истинная причина крылась в другом: из леса не доносились голоса ночных птиц, в траве не стрекотали кузнечики.

Морок, наброшенный Вавилой, был тяжел, как мокрое одеяло, и Евген не распознал чужого присутствия в нескольких шагах от себя.

Пока напарник бегал наружу, Петруха расправлялся с картошкой. Захар от еды отказался, на расспросы отвечал сухо: народу в деревне почти нет, кто помер, кто съехал, одни старики остались.

Холодная картошка оказалась на удивление вкусной, и Петруха не сразу заметил неладное: кроме него, за столом никого не было. В сенях что-то опрокинулось, после чего донеслась брань Евгена. Что-то глухо ударилось о стену.

Петруха вскочил, кинулся к выходу и едва успел отшатнуться от распахнувшейся двери. Следом влетел Евген, просеменил несколько шагов, удержал равновесие, сгруппировался.

– Не дури, касатик. – Захар переступил порог. – Я ж по-хорошему сказал: под моей крышей дурману вашему не бывать.

Петруха отступил на шаг, приподнял правую руку, левую выставил перед собой:

– Ты чё, дед?!

– Дружок твой за пойлом бегал. Я ж предупреждал, вы ж гости мои… Смотри, – махнул старик за спину.

Петруха выглянул в сени. На полу в темной лужице валялась фляжка, пахло спиртным.

– Я и сам дерябнуть не прочь, но не сегодня, касатики. – Захар глянул на Евгена. – Ты уж не серчай, сам виноватый.

Петруха развел руками.

Евген вытер кровь с разбитой губы, цыкнул языком, проверяя золотую коронку:

– Ну ты, дед, и зверь!

В его голосе звучало уважение.

– Садитесь, – кивнул хозяин на накрытый стол. – А гадость эту завтра пейте, коль невтерпеж.

– Да-а-а, бать… – протянул Евген с набитым ртом. – Тебя бы к нам в часть, молодых учить!

Ссора забылась быстро, как это часто бывает в мужских коллективах. Евген назвал Захара Тайсоном. Петруха сомневался, что сельский бирюк хоть раз слышал про этого боксера. Вскоре оба гостя начали клевать носом.

– Наелись? – Захар покосился на икону. – Айда!

Он хлопнул Евгена по плечу, взял лампу и пошел на второй этаж.

Евген изобразил ладонью левой руки козырек, отдал честь и двинул следом, чеканя шаг.

Петруха, не раздеваясь, лег на лавку под иконой. Вместо подушки под головой был какой-то свернутый кожух, пахнущий псиной. Но ведь собаки-то их не встретили!

Он закрыл глаза. Не покидало чувство, что за ним наблюдают. Он сел и глянул в окно. Чудилось, будто лес совсем рядом, точно подкрадывается в темноте. Как тут можно жить?

Петруха подошел к окну, приоткрыл его и облокотился на сухой пыльный подоконник. Легкий ветерок освежал, было ясно и звездно. В свете луны темнели строения.

В таком же местечке родилась Лена, его невеста. Она погибла, переходя дорогу по «зебре» на зеленый. Таксист сильно превысил скорость. Петруха сжал кулаки, вспомнив, как сержант Лопатин зачитал перед строем его письмо к любимой.

Лопату не дождалась зазноба, и тот попросту мстил непонятно кому. Лена ждала. Она погибла накануне дембеля, и вместо свадьбы Петруха успел на девять дней.

За спиной скрипнула половица, возвращая в реальность. Петруха обернулся, но ничего не заметил. Наверное, старый дом скрипит деревянными костями. Что ж тут зимой творится? Снова шорох, на сей раз под потолком.

Он глянул наверх, потом в угол. С покосившейся иконы глядел зловещий святой, едва заметно улыбаясь. Какое выражение лица у него было раньше, вспомнить не получалось. Петруха вернулся к лавке, лег и повернулся лицом к стене. Старые доски напоминали гроб.

В башку лезла всякая чертовщина. Поцарапанная ладонь саднила, но кровь не шла, присохший лист холодил кожу. Петруха задремал.

11

Настя ежилась. С листьев раскидистой вишни, росшей напротив Захарова терема, за шиворот сыпались дождевые капли. Рядом с высоченным забором жутковато темнел силуэт таратайки из внешнего мира.

Настя едва не померла, когда дверь терема отворилась и совсем рядом прошагал один из пришлых. Он тоже был гол подбородком, как и тот парень, которого она рассмотрела первым.

Девичье сердце ухнуло в пятки. Настя отшатнулась к забору, но пришлый не замечал ни ее, ни секущего дождя. Вавила умеючи переплетал миры.

Забрав что-то из таратайки, пришлый воротился в терем.

Озябшая и промокшая Настя ждала сама не зная чего. Отворилась ставня. Безбородый незнакомец вглядывался в деготь Вавилиной ночи. На сей раз это был тот, ради кого она посмела нарушить божью заповедь.

Настя подняла голову. Очертания терема едва угадывались во мгле. В окне вышней горницы мерцал огонек.

Она поспешно приложила ко лбу и сердцу двоеперстие и отвела взор. Обитель кудесника – место силы, если пришлые видят и слышат лишь то, что угодно богу, то деда Захар враз ее заприметит.

Черты лица незнакомца скрадывала темнота. Насте вдруг захотелось заглянуть ему в глаза, узнать, какого они цвета, услышать его голос, смех, улыбнуться в ответ. В груди сладко защемило.

Давеча она тайком выбралась из избы, сжимая льняной мешочек и умоляя половицы не скрипеть. Родители спали, утомленные суетой последних дней.

Настя бросила ломоть хлеба Трезору, пес благодарно тявкнул, и девица едва не лишилась чувств. Теперь она притаилась под вишневой кроной, радуясь, что успела.

Пришлый отошел от окна. Дождь усилился, сарафан вымок, и Настю била крупная дрожь. Невидимые мокрые нити хлестали вишню, показывая, какая славная березовая каша получается у тяти. За такую крамолу не то что высечь – в лес выгнать могут.

Но ей все равно. Настя должна помочь парню, который стал так важен для нее. На цыпочках подобравшись к забору, она толкнула калитку. Не заперто. С неба лилась целая река, Вавила брал свое.

Настя взошла на широкое крыльцо и замерла под резным деревянным козырьком. С опаской покосилась на входную дверь. Тишина внутри казалась живой и злобной.

Опустившись на корточки, она развязала мешочек, просыпала соль на порог и заторопилась назад. Вскоре небесная река сменилась ручьем, а там и вовсе каплями с коромысла. Вавила привечал нового апостола.

Настя гнала прочь мысль, что честной леса мог выбрать своим новым домом не того, кого она разглядела из оконца своей избы. Если так, все напрасно. Апостол – предтеча бога, его обращают раньше. Кропят