Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Возня наверху усилилась. Петруха спрыгнул на пол, выскользнул с террасы, прокрался на второй этаж. Из-под закрытой двери маячила полоска света. Он ворвался внутрь и остолбенел.

В луже крови, пропитавшей брошенный на пол матрас, лежал его армейский товарищ. Руки раскинуты, голова задрана, разорванное горло выставлено напоказ.

На стенах, украшенных древесными ветвями, копошились тени.

Дед Захар замер возле лавки, на которой стояла лампа, и дрожащими руками держал перед собой посох. От остальной комнаты его угол отделял белый порошок, насыпанный аккуратной тонкой линией.

Венцом фантасмагории было то, что прикончило Евгена. Тварь в истлевших лохмотьях со сгнившим лицом, пустыми кратерами вместо глаз, проваленным носом и большими крепкими зубами, загнутыми назад. На левой щеке монстра сохранилась кожа, изуродованная шрамом. Гнилой череп венчали остатки рыжих волос.

Существо опустилось на колени, прильнуло к телу покойного и, мотая уродливой башкой, тянуло что-то продолговатое из его рта. Вытекшие глазницы нашарили Петруху. Отгрызенный язык шлепнулся на пол.

Чудовище припало к доскам, провело губами по красной луже, растекавшейся вокруг мертвеца, и снова подняло голову.

Подбородок измазан кровью, кисти с ошметками плоти тянутся к Петрухе.

Монстр поднялся, шагнул, но что-то хрустнуло, ноги надломились, оголив кости и сухожилия. Пасть разверзлась, но губы не шевелились:

– Владыко!

Изо рта нежити вылетали красноватые комочки, существо казалось грудой ожившей ветоши и костей.

Ветви на стенах задвигались, сплетаясь в лица, мужские и женские, молодые и старые. Губы, распяленные в немом крике, тягучая смола в уголках глаз, всклокоченная хвоя волос.

В подсознании Петрухи звучали голоса:

– Честной леса…

– Мы холопы твои…

– Не серчай, лесной праведный!

– Не губи паству!

Петруха прижал ладони к ушам и кинулся вон, слетел по лестнице, пронесся сквозь темноту узкого коридора, чем-то гремя, на что-то натыкаясь. Вырваться, скрыться, а потом отомстить. Намотать на кулак потроха старого ублюдка!

Пробегая мимо террасы, он увидел краем глаза, что некто огромный сидит на его лежанке. На ходу высадив двери, Петруха перемахнул порог.

Подлетев к «хаммеру», оскальзываясь на мокрой траве, он суетливо бил по карманам. Нащупал ключи, прыгнул в салон, со второй попытки попал в замок зажигания. Повернул заветную железку.

Ничего. «Американец» застыл грудой лома, по стеклам бежали ручейки, словно он заехал в автомойку. Только сейчас Петруха осознал, что все это время накрапывал дождь. Дверь дома распахнулась настежь. Поднявшийся ветер зашумел, заохал в еловом царстве. Ободранная ладонь горела.

Петруха обернулся и обмер: все изменилось. Совсем рядом темнело роскошное дерево, оно покачивало кроной, стряхивая капли, точно пес, выбравшийся на берег.

Исполинская вишня высилась перед крепким на вид забором в человеческий рост, за которым стоял резной терем. Петруха видал такие по телеку в детстве. Конек на остроконечной крыше, расписные ставни, широкое крыльцо с витиеватым узором на перилах.

Зловещая фигура пригнулась в дверном проеме и остановилась, не пересекая порога. В темноте мерцали два огонька. Петруха потер виски.

«Старый хрен что-то подсыпал в еду – это глюки! Ничего, поквитаемся». Он выскочил из парализованного автомобиля и бросился к лесу.

Добраться бы до трассы. Выйти к ней – и марш-бросок назад. Бежать, не останавливаясь, до самой гостишки. Намахнуть в кафе стакан белой, закрыться в обшарпанном номере, зажечь свет. Поднять братков-дальнобоев и навестить козла, а там пускай судят, если найдут.

Некто огромный, косматый и широкоплечий посмотрел ему вслед, не сходя с крыльца, и вскинул руки. Ветер толкал беглеца в спину холодным дыханием, помогал укрыться.

Бескрайний лес призывно шелестел, мрак, таившийся меж деревьев, сулил спасение. Вавила распахнул объятия званому гостю.

Петруха остановился, выравнивая дыхание. Он мчался так быстро, что не понял, где очутился. Елки исчезли, ветер стих, над головой чуть слышно перешептывалась дубовая листва.

Он крался по-звериному, избегая мертвых сучьев, не задевая кустов, поминутно втягивая воздух носом. Где-то недалеко заячий след. Совсем свежий! В желудке заурчало, распоротая ладонь отчаянно чесалась.

Глухо рыкнув, он поскреб когтями Вавилину метку. «Что за?..» Петруха поднес ладони к лицу. На месте листа, приложенного к ране, куском древесной коры черствела новая кожа. Кончики пальцев венчали изогнутые когти.

Перед взором мельтешили яркие образы: вот лезвие топора вонзается в деревянного кумира; вот грозный старик поднимает посох и падает, сраженный мечом княжеского ратника. Топот копыт, удары клинков, крики, стоны, брань, запах дыма. Неумолимая поступь новой веры, крестившей огнем и мечом.

Петруха чувствовал небывалую легкость. Каждая клеточка его тела менялась, так гусеница преображается в бабочку. Он пытался удержать собственное «я», но оно ускользало, растворяясь в нахлынувших видениях.

Петруха опустился на корточки и застонал, заплакал, подняв звериную морду к луне, скрытой за непроглядным зеленым саваном. Дубовые листья подрагивали от его тоскливой песни.

14

Захар прислушался к вою, доносившемуся из леса, и опасливо перешагнул через просыпанную соль. За дверью вышней горницы скрипнула доска, вынудив его прыгнуть обратно.

Вышняя горница провоняла мертвечиной. Прежний апостол распался на куски, новый пока не ожил. Ветви на стенах разрослись – добрый знак.

На террасе, где висела Вавилина икона, сквозняк играл ставнями. Только сквозняк ли? Стараясь не шуметь, Захар подобрался к выходу. Не затаился ли кто снаружи?

Он хитер… Мог не принять ни дом, ни апостола. Таится сейчас за кадкой в углу или висит под потолком, ощерился, ждет. Каждый год одно и то же, но что поделать, такова плата.

Захар аккуратно взял щепотку соли с пола, тщательно выровнял линию. Вавилу этим не остановишь, раззадоришь только, но выйти с пустыми руками – верная смерть. Держа соль на дрожащей ладони, он прокрался к выходу, спустился.

Терраса пустовала. Икона висела ровно, божий лик смежил веки. Захар стряхнул соль, вытер пот со лба. Выйдя из терема, Захар уже привычно и без боязни направился в сарай, где взял пустой мешок и свежеструганную лутошку. Старый оберег поутру надобно сжечь.

Скоро бог окончательно займет новый дом и призовет нового слугу. Селение скроется от людских глаз, накрытое божьей марью. Цивилизация не продвинулась тут дальше уродливой дороги. Пришлые мнят себя господами мира, не ведая, что они только прах на конце Захарова посоха.

Он сходил наверх и выволок в мешке останки Гришки. По прошествии года новый апостол приведет к ним новых гостей. Так было испокон века, и так будет всегда.

Бросив мешок у крыльца, Захар насторожился. Пальцы онемели, словно он долго спал в неудобной позе. Кудесник ощутил чары. Кто-то ворожил подле терема!

Хлопнув себя по лбу,