Искусственные ужасы - Борис Хантаев

* * *

В такси его охватило внезапное спокойствие, ведь на самом деле они сделали всё, что могли, или даже немного больше. В руках у Богдана был Мегиддонский кинжал, и ему стало казаться, что всё на этот раз получится, ведь карты легли так, как надо. В конце концов, им же должно хоть раз повезти? Богдан вспомнил момент, когда он заперся в ванной, собираясь сжечь портрет Роберта. Тогда он и вправду был готов умереть, сейчас же ему как никогда хотелось жить. Он представлял, как убьёт Роберта, как с Павла спадёт проклятие. Конечно, им этого никто не обещал, но такое вполне возможно. В этих фантазиях у него была своя картинная галерея, ведь теперь ему хотелось чаще рисовать, а у Павла – книга, которую он всё-таки закончил: как-никак, идей у него теперь предостаточно – их история вышла непростой. У Богдана в голове родилось даже название для этой книги: «Искусственные ужасы». «Ужасы» – это события, через которые они прошли: он, Павел, Катя и все те, кто не дожил до конца. «Искусственные» – от слова «искусство», ведь именно оно привело их сюда. А ещё «Искусственные ужасы» можно прочитать как «ненастоящие». Как будто всего этого не происходило, как будто Роберта выдумали и его никогда не существовало.

Такси остановилось и прервало ход его мыслей. Они ехали дольше, чем он рассчитывал: не учёл пробки. До начала постановки оставалось совсем немного времени, стоило поспешить. Богдан быстро поднялся на нужный этаж и открыл дверь своим ключом. В квартире стоял жуткий запах затхлости и сырости, а может, ещё чего-то – он не мог определить. Павел лежал с широко открытыми глазами и не шевелился. На долю секунды Богдан решил, что опоздал, что его история уже закончена, но тот внезапно произнёс два слова:

– Привет, панк.

Богдан даже вздрогнул, но подошёл к другу, который сейчас больше походил на живого мертвеца.

– Я думал, ты уже умер, – признался Богдан.

– Не дождёшься, я переживу вас всех, – хриплым старческим голосом заявил Павел, и болезненная улыбка исказила его губы.

– Я знаю. – Богдан попытался улыбнуться в ответ, и слеза скатилась по его щеке, оставляя мокрый след. Он правда не хотел, чтобы Павел умирал, но, смотря на его лицо, понимал, что это почти невозможно. – Сегодня всё закончится, у нас есть Мегиддонский кинжал.

– Можно мне на него посмотреть? – с трудом приподнявшись и опираясь на спинку дивана, попросил Павел.

– Конечно, он твой. – Богдан аккуратно вложил артефакт в руки уже даже не друга, а скорее брата, с которым ты часто ругаешься, иногда всем сердцем ненавидишь, но именно он становится тебе ближе всех остальных. Он сел рядом с ним, хотя знал, что уже надо бежать, ехать в театр, но разве одна минута что-то изменит?

– Спасибо, – сказал Павел, рассматривая кинжал, такой тяжёлый, увесистый и острый.

– Представляешь, а у меня сегодня день рождения, – произнёс Богдан, отведя взгляд, чтобы Павел не видел его слёз.

– Прости меня за всё, – услышал он, а потом ощутил сильную боль и холодное лезвие, вошедшее ему в подбородок.

Богдан повалился на пол. Ему хотелось закричать, но он не мог даже сделать вдох. Последнее, что он увидел, – это сползающего с дивана живого мертвеца, в глазах которого горел безумный огонь. Комнату словно накрыло алым покрывалом.

Павел ощутил, как тепло растекается по всему его телу, а Богдан – холод, какого не испытывал никогда прежде. Один умирал, чтобы другой остался в живых. В зеркале Павел увидел Мегиддона, смотрящего на него и улыбающегося жестокой улыбкой.

В следующее мгновение глаза Павла закрылись, и он провалился во тьму.

* * *

Зрители уже сидели на своих местах и ждали начала представления. В театре, как и предполагалось, яблоку негде было упасть, кто-то даже сидел на отдельно вынесенных стульях, что было грубым нарушением правил пожарной безопасности. Кто-то ожидал спектакля стоя, оказавшись в театре по знакомству. Такого количества людей эти подмостки ещё не видели. Царило давящее молчание. Ощущение, что вот-вот произойдёт нечто невероятное, сковало всех единой цепью.

За кулисами расположилась вся театральная труппа, каждый волновался по-своему. Густав, которому впервые приходилось заменять актёра, всем сердцем надеялся, что сегодня этот кошмар закончится. Он не думал о том, что будет завтра, когда журналисты опубликуют свои статьи о безумии, которое должно произойти на сцене. Он думал только о своём сыне. Ангел не сказал ему об одной большой проблеме, внезапно свалившейся на них. Не хотел его волновать. Хотя мысли о том, что, может, стоит всё отменить, пока не стало поздно, посещали его голову. Ангел нервничал как никогда. То, что Богдан всё ещё не появился, – крайне дурной знак.

Катя никак не могла до него дозвониться, и сейчас оставалась последняя возможность всё это прекратить. Да, погибнет много людей, но люди умирали во все времена. Если Богдан не появится, произойдёт нечто похуже. Ангел сидел в самом углу и размышлял о своих следующих действиях.

– До начала пять минут, – произнёс молодой статист, которому досталась роль в массовке. Он же выполнял разные мелкие поручения.

«Что же делать?» – этот вопрос сейчас мучил Ангела, который перебрасывал золотую трость из руки в руку. До этого самого момента он неплохо справлялся с ролью антагониста и не давал состояться пьесе. В этот же раз он решил всё переиграть, поверил, что если позволит Роберту родиться, то сможет убить его прямо на сцене. Возможно, спустя сотни лет он стал слишком наивным. Без Мегиддонского кинжала у них нет ни единого шанса, а кинжал, который находился так близко, снова исчез. Он корил себя за то, что отправил Богдана за Катей, ему стоило вернуть её самому. Теперь же, когда Богдан пропал, выбора не оставалось. Возможно, у него такая судьба – вечно срывать чёртову пьесу, не позволяя брату вновь родиться на белый свет.

– Мы должны всё отменить, пока ещё не слишком поздно, – обратился Ангел к Кате.

– Нет! – запротестовала она. – Вы сказали, что если эта пьеса не состоится, то мы все умрём. А я точно не хочу умирать и не хочу, чтобы умирали мои друзья. Думаю, Густав со мной согласится, отменять всё слишком поздно. Богдан задерживается, но он точно придёт. Всё ведь свершится только к концу третьего акта, так что у него ещё есть в запасе два часа.

– Ты готова рискнуть всем? Потому что, если ты ошибаешься, произойдёт нечто ужасное. Мы можем отсрочить рождение Роберта на сто, а может, и двести лет. Кто знает, может, к моменту, когда