Искусственные ужасы - Борис Хантаев

Группа «Хоббиты из ада» заиграла свой лучший трек. Словно из ниоткуда появились обнажённые официантки – фигуристые симпатичные девушки – и официанты – подкачанные парни, которые несли на своих подносах самые тяжёлые и редкие наркотики, придуманные человеком. В центре несколько человек скинули свои одежды и предались похоти без всякого стеснения, будто для них не существовало остального мира и людей вокруг.

– Это точно? Роберт родился? Нам нужна стопроцентная уверенность, – заявил Штеффен с коктейлем в руках.

– Только что Колин прислал фотографию, – с улыбкой произнёс Филипп и передал свой телефон Штеффену и Хелен.

На экране мобильника они увидели снимок Эмилии Ланге в момент её агонии: одна рука разрывала ей живот, вторая же искала свободу через уже разодранную глотку – зрелище не для слабонервных. Внизу под фото значилась подпись Колина: «У меня был бы мощный стояк, если бы я не отрезал свой член».

– Слава Роберту! – с замиранием сердца проговорила Хелен. – У нас всё и вправду получилось.

– В жопу чёртов коктейль! – выругался Штеффен, после чего вылил содержимое бокала на пол и взял у проходившей мимо полностью обнажённой официантки какую-то таблетку.

– Что это? – спросил Филипп.

– А какая теперь разница? – Штеффен положил таблетку в рот. – Да здравствует вечная жизнь! Сегодня я попробую все наркотики.

К их столику подошёл молодой коротко стриженый парнишка в майке с надписью: «Мой бог – Роберт! А твой, тупая ты курица?».

– Можно вас попросить, – робко спросил он, после чего достал пистолет и широко улыбнулся, – выстрелить мне в рожу? Хочу прочувствовать своё бессмертие, нет сил больше ждать.

– Конечно. – Филипп хотел уже взять пистолет, но его опередил Штеффен.

– Думаю, это стоит сделать мне, я всё-таки врач.

Он направил оружие на паренька и нажал на спусковой крючок. Пуля прошла ровно между глаз, и парень в дурацкой футболке повалился на пол.

– Хороший выстрел, – заметил шеф полиции Филипп.

– А когда дырка у него в голове начнёт зарастать? – спросила Хелен, смотря на мёртвое тело юноши, изо лба которого струйкой вытекала кровь.

– Может быть, там застряла пуля, и она мешает процессу заживления? – предположил Штеффен.

– Нет, пуля прошла навылет, не видишь? – заявил Филипп. – Может, мы ещё не бессмертные?

– Но в пророчестве говорится… – запротестовала Хелен.

– Я знаю, что там говорится, но, как видишь, парень не оживает.

– И что нам теперь делать? – спросил Штеффен.

– Быстро спрятать тело, пусть народ отрывается, не стоит сеять панику раньше времени. Мы во всём разберёмся. Официант – слуга Роберта, он нам всё расскажет.

– Но он так и не появился, – заметила Хелен.

В этот момент у Филиппа завибрировал телефон. Он взял трубку и с кем-то кратко переговорил.

– Театр, в котором шла пьеса, загорелся, – оповестил шеф полиции, когда закончил разговор. – Пожар такой сильный, что вряд ли удастся кого-нибудь оттуда спасти.

– Там же был Колин, позвони ему, – предложил Штеффен.

Филипп стал набирать его номер, но ему никто не ответил.

* * *

Он очнулся уже на полу. Тело Богдана куда-то испарилось. Вместо него на паркете появился рисунок, нарисованный красной краской. На нём несколько человек сидели вокруг костра, словно в детском лагере. Среди этих людей Павел узнал двоих – во всяком случае, их силуэты очень походили на Богдана с Аней, которые смотрели друг другу в глаза и как будто улыбались. Он не знал, кто нарисовал этот рисунок и что он мог значить. В зеркале он снова видел себя – Мегиддон исчез. Сейчас на него смотрел не старик, а молодой человек. Павел снова выглядел так, как в тот день, когда убил восьмерых последователей Роберта, и чувствовал себя даже лучше прежнего. Он почти уже забыл, каково это – быть молодым и здоровым. Теперь, когда в его руках находился так необходимый им кинжал, это означало лишь одно – ничего ещё не закончилось.

Он взглянул на время и прикинул, что Пьеса наверняка уже подошла к концу или подойдёт с минуты на минуту. Это не имело значения, он и не собирался в театр. Павел знал, что Роберта нужно убить в том месте, где он родился. Там, где всё началось, всё и закончится. Ангел сказал, что на месте дома распутниц теперь находится ресторан, в него-то Павел и отправился.

К его удивлению, улицы пустовали: ни людей, ни транспорта – только пронизывающий холодный ветер. Погода для середины лета казалась чересчур бодрящей. Павел даже пожалел, что перед выходом не накинул что-нибудь потеплее.

Он легко добрался до нужного места, но «Новая жизнь» встретила его выключенной вывеской, на двери висела табличка: «Закрыто навсегда».

Павел дёрнул за ручку, и дверь легко поддалась, позволяя ему войти в тёмный ресторан. Сначала ему показалось, что здесь никого нет, что он ошибся, когда пришёл сюда, но свет внезапно зажёгся, и Павел увидел Официанта, который недавно посетил его.

– С момента нашей последней встречи ты значительно похорошел, а прошло всего несколько часов, – заулыбался Ноа. – Теперь ты снова молод, а значит, я предполагаю, ты всё вспомнил? Иначе зачем тебе было убивать своего друга?

– Что я должен был вспомнить? – спросил Павел, не сводя с него глаз.

– Себя, разумеется, ты должен был вспомнить себя настоящего. А зачем ты сюда пришёл, если до сих пор остаёшься в неведении?

– Я пришёл всё закончить, убить Роберта в месте, где он появился на свет. – Павел держался на расстоянии, в своих руках он крепко сжимал кинжал.

– Да, Роберт когда-то родился здесь, а потом умер. Теперь он родился заново в театре, так что теперь именно театр – то место, где он наиболее уязвим. Правда, этот театр сейчас полыхает огнём, так что вряд ли у тебя что-нибудь получится. Ни у кого уже ничего не получится. – Ноа скользнул, словно тень, вперёд, заставив Павла сделать пару шагов назад. – Да и незачем тебе его убивать. Мне жаль, что ты так ничего и не вспомнил. Я тоже не мог вспомнить, хотя Роберт приходил ко мне, просил сделать фотографию – так он проверял меня. А я, представляешь, едва его не убил. – Ноа показал рукой на старинный фотоаппарат, лежавший рядом с ним. – Когда я сделал снимок Роберта и попытался его при нём же уничтожить, произошло нечто невероятное: он стал растворяться, превращаться в чёрную кляксу, словно рисунок на полотне, который кто-то отчаянно пробует стереть. От такого зрелища я потерял сознание, а фотоаппарат стал новым артефактом. Теперь я фотографирую им потенциальных слуг Роберта – даже после бессмертия мы сможем уничтожить их без кинжала, если те вздумают