Искусственные ужасы - Борис Хантаев

два зуба. – Но так как ты убила его несознательно, здесь стою я. И теперь именно я буду целую вечность сбрасывать тебя в эту проклятую яму. Ведь убийцы должны страдать, а ты убийца, Эмилия Ланге!

– Отвали от неё, сука! – послышался ещё один знакомый голос. Эмилия обернулась и увидела Адольфа Брауна, что приближался к ней.

– Думаю, мы справимся и без твоей помощи, – злобно сказал он.

– Ну и ладно, страдайте вдвоём, – фыркнула Скарлетт, после чего растворилась в абсолютной черноте.

Адольф крепко обнял Эмилию.

– Мне жаль, что ты умерла, – только и произнёс он.

– Мне тебя не хватало, – ответила она, заглядывая в его глаза. – Густав ужасно исполнил твою роль.

– Значит, Густав сам меня заменил? Актёр из него и вправду никудышный, – не скрывая улыбки, сказал Адольф. Эмилия не подозревала, что он впервые улыбнулся с тех пор, как оказался в этом аду. – Прости, что втянул тебя в это.

– Я сама во всём виновата. И что теперь? – спросила Эмилия.

– Теперь мы будем прыгать в эту яму, – опустив глаза, произнёс Браун. – Очень много раз.

Эмилия подошла к пропасти и посмотрела вниз, туда, где копошилось море мертвецов, что тянули свои ужасные руки вверх, желая наконец насытиться и вонзиться гнилыми зубами в их мягкую плоть.

– Это очень больно? – дрогнув, спросила она.

– Нет, – соврал он. После чего взял её за руку, и они вместе шагнули в пустоту.

* * *

Катя всё время стояла за кулисами и видела лучше других, что произошло. Густав к этому времени уже покинул театр; он сделал это сразу, как только отыграл свою роль, – оставаться до самого конца ему совсем не хотелось. Поэтому он не видел, как Роберт всё-таки родился. Катя представляла это немного иначе, не настолько омерзительно. Он стоял весь в крови, абсолютно голый, без единого волоска на теле. Такой худой, жалкий, как будто даже беззащитный. С виду мальчишка не старше пятнадцати лет, одна кожа да кости. Роберт дрожал, будто его бил сильный озноб.

– Как же холодно. – Он смотрел под ноги и трясся, обхватив себя руками. – Можешь мне дать что-нибудь из одежды? – попросил он у Кати.

Она стала первой, на кого он посмотрел, и Катя увидела его глаза.

Она тут же сделала шаг назад. Его глаза. Один – голубой, такой прекрасный, что в нём хотелось утонуть, второй – зелёный, нечеловеческий, глаз чудовища, от которого хотелось бежать. Но два этих разных глаза как будто дополняли друг друга, словно одного не могло существовать без другого. Будто они совсем и не разные.

– Пожалуйста, я прошу тебя. – Роберт протянул свою тонкую руку в её сторону.

Рядом с Катей лежал какой-то плед, она схватила и протянула его. Их руки на мгновение соприкоснулись.

– Спасибо, – поблагодарил Роберт, он накинул плед себе на плечи и тут же выпрямился. Теперь он казался выше, чем был изначально. Его кости хрустнули, а плечи раздались, на голове появились первые волосы. Стоило ему согреться, и он становился сильнее. – Очень скоро у тебя появятся новые причины меня убить, – обратился он к Кате. – И мы снова встретимся, обязательно. Ты ведь не думала, что всё закончится здесь? У этой истории слишком большой потенциал. А сейчас беги со всех ног, тебе незачем всё это видеть.

Катя кинулась к выходу через гримёрку, стараясь не оборачиваться.

Роберт посмотрел в зал: зрители так и остались на своих местах, словно ещё толком не понимая, что произошло, будто бы ожидая продолжения. Стоило кому-то направиться к выходу, побежать – и началась бы паника, а так как все продолжали наблюдать, каждый думал, что это часть революционного представления, какого ещё не видел Берлин.

– Смерть – это всегда поражение, – начал свой монолог Роберт. – Ты проигрываешь жизни. Кто решает, когда пришло твоё время? Бог? Тогда нужно выбрать нового. Судьба? К чёрту эту суку. Мы напишем новую, лучшую версию нашей судьбы. У каждого есть выбор. Нет чёткого сценария. Ты тот, кем хочешь быть. Моя мать меня не любила, а отец стыдился. Брат вонзил мне в спину нож, но я стою перед вами, потому что больше ничего не боюсь. Потому что сам пишу книгу жизни.

Свет в театре начал мигать, то погружая всё во тьму, то снова вспыхивая, освещая всё и всех.

– Такие понятия, как время, жизнь и смерть, нам врут. Всего этого нет. Всё это ненастоящее.

В зале всё стало меняться: электрические лампы превращались в громоздкие подвесные люстры со свечами, кожаные сиденья – в деревянные стулья. Даже одежда зрителей из современной поменялась на платья из ушедших эпох. Кто-то хотел заснять всю метаморфозу на телефон, но обнаружил в своём кармане вместо мобильника камень.

Превращение длилось секунду, затем всё возвращалось на свои места, чтобы потом снова измениться. Свет то гас, то загорался вновь, а с ним всё менялось, будто настоящее сливалось с прошлым. Вот теперь зрители зашевелились, кто-то ринулся к выходу, и за ним тут же последовали остальные. Но двери оказались заперты.

– Вам не нужно бояться, – вещал Роберт. Его внешний вид менялся чуть ли не каждую секунду. То он укутан в плед, подаривший ему столь необходимое тепло, то он одет как аристократ из прошлого, в тёмно-синий сюртук. – Поверьте мне, и огонь вас не тронет.

Началась настоящая паника, когда электрическая лампа упала с потолка, а приземлившись, превратилась в подвесную люстру с кучей свечей. Огонь моментально перекинулся на занавес из красного бархата, и он тут же вспыхнул алым пламенем. Всё вокруг начал забирать огонь – властелин сегодняшнего вечера, желая дотянуться до каждого своим пылающим языком.

– Спасите меня! – обратился к Роберту Александр Хольмберг. – Я человек Ларса фон Триера.

– Ты сам ничего не создал и никого не любил, – спокойно ответил Роберт. – Как червь под камнем, прячешься за талантом другого. Ты боишься умереть, зачем мне тебя спасать?

Александр Хольмберг тут же вспыхнул, как факел. Он понёсся в скопление людей, ища там спасения, но принося лишь новый огонь.

– Мы верим тебе, Роберт, – кинулись на колени Колин и Йоко, которые смогли в панике пробраться к сцене.

– Тогда не бойтесь. Даже когда боль будет сжирать ваше тело, не бойтесь умереть. Смерти не существует. А путь к бессмертию лежит через любовь.

Колин крепко сжал руку Йоко, они закрыли глаза, когда время перестало меняться, а свет прекратил моргать.

На улице слышались звуки пожарной сирены, но было уже слишком поздно – огонь полностью охватил театр.

* * *

– Он родился! – закричал в микрофон ведущий Ричард, и в клубе