Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

трепал меня по щекам, и я, не желая просыпаться, пыталась отмахнуться от приставшего ко мне. Голова гудела, а виски пульсировали, отчего я поморщилась и с трудом открыла глаза. Надо мной навис Айзек. Он испуганно оглядывал меня и пытался привести в чувства.

– С вами все хорошо?! Вы пришли в себя! – он облегченно выдохнул, но его взгляд зацепился за мою ладонь. – Вы же ранены!

Я медленно поднесла руку к лицу, смутно вспоминая, как это произошло.

– Все… В порядке, нет повода для беспокойства. – Я постаралась незаметно сглотнуть, чтобы не выдать свой страх. – Что ты тут делаешь?

– Гроза разыгралась не на шутку, и я решил вернуться. Погода словно разбушевалась на весь мир, и я почувствовал что-то неладное, и не зря. Как только я вас увидел на полу, сердце ушло в пятки. Я уже думал, случилось худшее.

Увидев, как я опустила голову и тяжело вздохнула, он заметался.

– Вам нужно в больницу, срочно! Мобильная сеть сейчас здесь не ловит, недалеко от дома дерево повалилось прямо на провода. Я отвезу вас сам!

– Не надо никуда ехать. Со мной все в порядке.

– Вы были без сознания! Поранили руку! Вас нужно осмотреть. У вас может быть сотрясение, вдруг вы ударились сильнее, чем мы думаем?

В глазах Айзека теплилось столько страха и переживаний за меня, что я невольно почувствовала себя вновь нужной. С семьей.

– Айзек, – мягко позвала его я. – Со мной все в порядке. Пожалуйста, успокойся.

Он замер, долго всматриваясь в мои глаза, а затем сдался, вздохнув.

– Где картина? – яркая вспышка воспоминаний погасла перед глазами, и я начала искать ее взглядом.

– Вы про эту? Когда я вас нашел, она была в ваших руках. – Он потянулся куда-то за спину и протянул мне подрамник с полотном.

Бросив на нее взгляд, я не поверила своим глазам. Там больше не было мученика, плененного веками. Сейчас там стоял мужчина, статный, крепкий, с мечом в руке, которым он поверг демона.

– Айзек.

– Да, мисс? – удивленно спросил дворецкий.

– Ты знаешь, что это за картина, откуда она у дедушки?

– Ваш дед приобрел ее уже достаточно давно, честно и не вспомню когда. На ней изображен герцог Дариан Райстхол. История гласит, что некогда он был хозяином места, на котором находится ваше поместье. Ходили слухи, что он был магом или охотником на демонов, поэтому один из художников решил изобразить его с поверженным демоном. Кто писал эту картину – до сих пор неизвестно, – тихо ответил он. – Но хочу заметить, один из внуков конкурентов вашего деда так похож на него, что невольно задумываешься, а не с него ли была это картина написана, и неглупый ли это розыгрыш. Вероятно, это подделка, моя госпожа. Но ваш дед нашел в этом что-то особенное.

Я резко вскинула голову и вперилась в дворецкого взглядом. В памяти всплыли слова, брошенные Дарианом, и не хотели отпускать меня, будто это все было ради того, чтобы я пришла к этому моменту.

– Что случилось, мисс? Вам плохо? – Дворецкий взволновался не на шутку из-за моей резкой смены настроения.

– Собери все документы деда и подготовь их. Я вступлю в наследство.

Айзек сначала обомлел, он удивленно уставился на меня, а затем его лицо смягчилось, и на нем расплылась легкая улыбка.

– Слушаюсь, мисс. Но только после того, как обработаю вашу рану и напою вас горячим шоколадом.

Я не сопротивлялась и позволила ему делать все, что нужно. Не осознавая, встала ли я на верный путь или свернула не туда, я чувствовала, что плыву по течению. Позже, в скрытом ящике я нашла письмо от дедушки. Он просил прощения и каялся за ошибку, но был уверен, что я справлюсь со всеми трудностями. Я аккуратно сложила письмо и спрятала во внутренний карман пиджака, зная, что его поддержка пригодится.

Шепот Колосьев

Дэнни Дэш

– Бойл, ты серьезно?!

Я тяжело вздыхаю, откидываясь на подголовник, и на секунду прикрываю глаза. Чувствую, как по пальцам бежит дрожь от злости, но лишь сильнее сжимаю руль и концентрируюсь, чтобы не сорваться. Гребаные дыхательные практики, черт бы их побрал, перестали работать месяц назад. Из-за чего недавно, когда я попыталась успокоиться с помощью коротких вдохов и выдохов, мой напарник огреб по полной, и бедняге пришлось даже зашивать бровь.

Но сейчас… Господи, если хоть еще одна живая душа спросит у меня, серьезно ли я решилась на такое дерьмо, – клянусь, меня не остановят ни чертовы мили, ни больше шести часов за рулем, ни сам дьявол. Я просто прибью кого-нибудь, кто попадется мне под горячую руку.

– Что ты хочешь услышать, Крис?

– Что мой лейтенант не тронулся умом и не сбежал во время рейда на наркоторговцев в гребаную глушь!

Резонно. Но в то же время плевать.

– Я полгода выпрашивала у тебя отпуск, Холлинг, – бросаю я, сворачивая с шоссе на разбитую грунтовку. Всего полчаса, и я смогу наконец размять спину и ноги.  – А ты вел себя, как кусок дерьма. Поэтому подотрись моим больничным листом.

– Не забывайся, лейтенант, что говоришь с капитаном! – Ухмыляюсь, когда слышу такие слова. Когда три дня назад Крис трахал меня на собственном столе в гребанном огромном кабинете, его не смущало мое положение. А теперь задвигает что-то про ранги? Пошел на хрен.

– Простите, кэп. – Делаю максимально серьезный голос, сбавляя скорость и объезжая поваленное дерево. – Совсем забыла, что вы мелочный и трусливый сукин сын.

– Бойл, ты вообще охренела…

Дальше слушать бесполезно. Поэтому сбрасываю звонок, слишком сильно тыча на сенсорный экран приборной панели, и кричу. Сжимаю руль, резко давлю на тормоз. Кричу в пустоту салона. Так, чтобы выплеснуть злость, негодование, обиду и страх, который сковал меня с самого утра, как только я села в машину.

Кричу до хрипоты, пока в горле не начинает першить. Эмоции, как у ребенка, вырываются наружу дикими, неконтролируемыми наплывами, и я тону в них, позволяя утащить себя на дно. Но в этом падении есть странное, горькое спасение. Хоть на одно мгновение, короткое, как промежуток между выстрелами, я перестаю быть роботом. Не той Эмили Бойл, что обязана контролировать каждый шаг. А простым человеком, который умеет бояться до тошноты, испытывать страх, сжимающий горло ледяными пальцами, и – самое главное – позволять себе быть слабой.

Только… все это хрень.

Слезами не омыться. Не смыть ни грех, ни боль, въевшуюся глубоко, как грязь в трещины асфальта. Эти сказки про очищение существуют для тех, кто не знает, каково это, когда шрамы прорастают прямо сквозь тебя, становясь частью скелета.

Израненную душу не излечить. Не заштопать, не перевязать. Можно только прикрыть ее броней, толстой и неуклюжей, и делать вид, что так и должно быть.

Поэтому я выбираю автопилот. Дышать по команде. Двигаться по уставу. Быть роботом с цинковыми нервами, но не потому, что это правильно, а потому что это единственный способ не рассыпаться в прах. Быть человеком с живым, добрым сердцем – непозволительная роскошь для меня. Такие сердца не выживают. Они разбиваются. А я уже слишком устала собирать собственные осколки, от которых остались крохи.

Как только я понимаю, что мгновение слабости затягивается дольше положенного, снова беру себя в руки и заменяю внутреннюю боль, на физическую. Бью себя по ногам, запрещая мышцам расслабляться, отвешиваю пощечины, чтобы жар обжог кожу и иссушил слезы. Заменяю дыхательные техники привычным способом – причиняю боль себе.

Боль. Сладкая и пронизывающая.

Боль. Звенящая в тишине и оглушающая сознание.

Боль. Старая и привычная.

Боль. Моя личная ловушка, которая держит в узде, не дает заглянуть глубже и не потерять себя вновь.

Когда я открываю глаза, тяжело дыша, чувствую, как злость и страх отступают, обдавая остатками безрассудной слабости. Тело до сих пор потряхивает. Щеки горят от хлестких ударов, но я – это хотя бы я. И теперь вновь могу контролировать ситуацию. Делаю последний вздох,