Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Но главное – я сделала это. Избавилась. Выкорчевала его, как сорняк. Сбросила в яму, засыпала старыми досками и ржавым хламом. Теперь этот кусок тряпья и соломы будет медленно гнить там, где ему и место.

Мысленно прокручиваю в голове эти события, пытаясь заглушить крошечный, назойливый внутренний голосок, который шепчет: «Слишком просто. Слишком легко, Бойл, ты закончила то, что ждало тебя десять лет. И теперь почему-то решила, что справилась?».

– Заткнись, – бормочу я вслух своему подсознанию и делаю еще один глоток.

Нет, все-таки набрать Стива – хорошая идея. Сойти с ума в доме, где сошел с ума отец, так себе перспектива.

Я встаю, по пути вынимая помятую пачку сигарет из кармана джинсов, и чиркаю зажигалкой. Красный огонек дает сигнал к действию, и я прокручиваю циферблат. Десять цифр, в отличие от первой встречи со Стивом, вспоминаются почему-то сразу, и я, приложив трубку к плечу и зажав ее ухом, делаю затяжку. Никотин расслабляет напряженные мышцы и кружит голову. Я не курила последние полгода, борясь с этой дерьмовой привычкой, но найденная в бардачке нетронутая пачка сигарет обрадовала больше, чем электричество и вода. Поэтому, пока мысленно отсчитываю гудки, без остановки затягиваюсь и выпускаю дым через ноздри.

А когда до фильтра остается сделать последнюю тягу, в трубке раздается звонкое и слишком бодрое:

– Ферма Картеров. Я вас слушаю.

Ухмыляюсь, узнав голос Стива.

– Докладываю, сэр, мародеров нет. Есть только крысы и тараканы.

– Мышка?

– Привет-привет.

В трубке раздаются какие-то шуршащие звуки и что-то со звоном падает и разбивается, а следом слышится тихая ругань Стива.

– Черт…

– Ты там цел, Стиви?

– Пиво пострадало.

– Могу поделиться своим, если ты составишь мне компанию.

Повисает тишина. Неловкая и затянувшаяся. Она заставляет меня приготовиться услышать отказ, от которого будет зависеть: буду ли я спать сегодня с глоком в обнимку, или все же разрешу себе расслабиться после выпитого в хорошей компании.

Слышу, как Стив медленно выдыхает, и в этом выдохе целая, черт возьми, гамма неуверенности.

Ну же, малыш, что не так?

– Эми… – наконец говорит Стив. Его голос звучит приглушенно, словно он отстранил трубку от лица. – Ты уверена? Уже поздно… И…

– И что? – перебиваю, делая последнюю затяжку. Дым выходит с саркастичным смешком. Меня почему-то раздражает его непроизнесенный вслух отказ. Какого хрена? Я предлагаю выпить пиво, а не переспать со мной. – Боишься, что твоя репутация образцового фермера пострадает, если тебя увидят выходящим из дома одинокой девушки?

– Нет! То есть… – Стив снова замолкает, и я почти физически ощущаю, как он краснеет по ту сторону провода. – Ладно. Только ненадолго. Репутацию портить никак не могу. Сама понимаешь.

Улыбаюсь, сдерживая очередной смешок. У малыша есть зубки. Мне нравится.

– Конечно—конечно, – беззаботно отвечаю я и тушу остатки сигареты о дверной косяк. – Нельзя, чтобы все увидели, что Стиви-Билли у нас плохой мальчик.

Он фыркает, а на меня накатывает смесь облегчения и непонятной радости.

– Через десять минут буду. И… Эми?

– Да?

– Припрячь свою пушку. Не хочу, чтобы кто-то вызвал шерифа из-за твоей стрельбы.

Я разражаюсь смехом, но в трубке уже шумят гудки. Значит, малыш услышал, как его соседка несколько раз пальнула, но не прибежал на помощь? Удивительно. Раньше, если на ферме была какая-то шумиха, Стив стоял бы около ворот и ожидал моего прихода, чтобы дать мне выплакаться и рассказать, что натворил отец. А сейчас…

Хм… Что-то здесь не так.

Отхожу от телефона, но отделаться от странного удовлетворения, что смогла подбить Стива на такую авантюру, никак не могу.

Десять минут, значит? Успею привести себя в порядок, чтобы не выглядеть как окончательно свихнувшаяся идиотка, которая без глока и шага сделать не может. Поэтому быстро делаю тугой хвост, бью по щекам, придавая себе свежий вид, и отряхиваюсь от пыли.

Иду к раковине, чтобы умыться. Рука тянется к крану…

Щелчок.

Не успеваю понять, что происходит, как гаснет свет.

Один момент – монотонный гул холодильника, заполняющий пространство между комнатами. Следующий – абсолютная, оглушительная, могильная тишина. Густая, что уши закладывает от давления и пробирающегося к затылку страха.

Я замираю, схватившись за край раковины. Несколько раз моргаю, потому что глаза мучительно медленно привыкают к темноте, и тяжело выдыхаю.

– Гребаная ферма!

За окном ни огонька. Ни луны, ни звезд. Лишь сплошная черная пелена. Темнота настолько плотная, что почти осязаемая, кажется, протяни руку – и упрешься в ее глубокую пустоту.

Пытаюсь унять вспыхнувшую злость, сжимая зубы. Ненавижу темноту. Ненавижу это ощущение беспомощности. И почему, как только у меня получилось хоть немного расслабиться, сразу случается такое дерьмо?

Иду к выключателю и щелкаю им вверх-вниз.

Ничего.

Да чтоб провалиться мне. Неужели сейчас придется еще и эту хрень как-то решать?

Снова щелкаю включателем, надеясь, что это был всего лишь сбой в электросети.

И опять ничего.

Хотя на что я надеялась? Стандартная проблема – старая проводка в старом доме. Выбило пробки. Скорее всего, без крыс здесь не обошлось. Гребаные твари перегрызли провода.

Мысленно успокаиваю себя, включая рациональную часть мозга и безэмоциональную часть копа, выхожу в коридор и направляюсь к щитку. Но другая часть, первобытная и знающая, что такое темнота, уже навострила уши и приготовилась дать отпор.

Волосы на руках встают дыбом, а пальцы сами находят рукоять глока на бедре, когда я слышу незнакомый скрежет.

Тихий. Слишком близкий. Доносящийся не с улицы.

Внутри дома.

Шорх.

Сухой. Шуршащий звук. Такой же, какой издавала лопата, когда я волокла по земле соломенную тушу.

Шорх.

Несколько секунд и все обрывается.

Я сглатываю. Растегиваю застежку кобуры, оглядываясь по сторонам.

Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Я не дышу, превратившись в слух, и готова стрелять в любой момент.

Может, Стив был прав, и грабители решили забрать последнее, что осталось в доме? Не могут же все-таки крысы издавать такие…

Шорх.

…звуки.

Шорх.

Тишина.

Шорх.

И снова.

Шорх.

Шорх.

Шорх.

Теперь ближе.

Где-то в коридоре.

Прямо за поворотом, ведущим на кухню.

Колени дрожат. Пальцы, обхватывающие глок, потеют. В висках сдавливает. В груди горячо обжигают частые вздохи.

Нет, это точно не крысы. Не мыши. Но и на человеческие шаги не похоже.

Это что-то большое. Что-то, что волочит по полу тяжелое тело.

Что за хрень! Этого не может быть. Я бросила его в яму. Я сама. Бросила. Его. В яму!

Когда я срываю с пояса фонарь, чтобы прикрепить его к затвору, и жму на кнопку, весь мир сужается до яркого луча, разрезающего темноту, как нож – масло.

В кухонном проеме, едва касаясь косяка, стоит он.

Тыквенная голова с прорезанными глазами и широким ртом наклонена. Внутри глазниц вместо темноты сияют холодом голубые огоньки. Одежда в грязи и плесени, словно он выкарабкивался из ямы несколько часов. От него пахнет сырой землей и прелыми листьями. Холод, внезапно содрогнувший тело, окутывается Саймона щитом, и до меня доносится звонкий смех.

Детский смех.

Саймон не движется. Он просто стоит. И смотрит на меня пустым, бездушным взглядом, в котором я узнаю…

Нет… Нет. Нет. Нет!

Рот Саймона с оглушающим скрипом растягивается в широкой и неестественной улыбке, и у меня подгибаются колени, когда голос Итана прорезает тишину:

– Ты опять бросила меня.

Я замираю, парализованная ужасом. Сердце колотится где-то в горле. Слезы выступают на глазах, горячие и предательские. И я делаю шаг вперед, опуская безвольно руки. Фонарь выхватывает из мрака нижнюю часть соломенного тела, заляпанную грязью, но блеск в пустых глазницах такой гипнотически-яркий, что я, как мотылек на огонь, тянусь к нему.

– Итан… – выдыхаю шепотом, полным детской надежды и взрослого отчаяния.

– Зачем ты так, сестренка? – Голос мальчика, чистый и тонкий, плывет в воздухе, густом от запаха влажной земли и чего-то сладковато-гниющего. Он исходит не из тыквы, а отовсюду сразу, окружая меня в невидимую клетку. – Почему ты