Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Стоны разлетаются по пустым комнатам, ударяясь о стены и возвращаясь эхом.

Мои пальцы сжимают крепкие плечи, оставляя красные полосы. Хриплые вздохи Стива разгоняют кровь между бедер. Тяжесть его тела на моем – единственное, что кажется реальным в этом кошмаре. Мы меняем позы как перчатки, пытаясь через влечение заглушить душевную боль.

Быстрая разрядка наступает неожиданно.

Один резкий толчок, и все заканчивается.

Мы лежим, тяжело дыша, в полутемной комнате. Его руки вокруг моей талии. Мои – где угодно, лишь бы не касаться.

Стив засыпает первым.

А я лежу и смотрю в потолок, чувствуя, как по щекам текут слезы. Горькое сожаление и отвращение подступают к горлу.

Я воспользовалась парнем с добрым сердцем, лишь бы на минуту приглушить пустоту внутри.

Когда я просыпаюсь, за окном светит солнце. Стива нет – только вмятина на подлокотнике дивана и легкий запах одеколона, смешанный с многолетней пылью.

Но найденная записка на кухонном столе, с его номером и идиотским смайликом в конце, заставляет что-то екнуть внутри. В том месте, где должно быть сердце. На мгновение – всего на мгновение – собственная жизнь кажется не такой безнадежной, раз где-то поблизости есть такой человек, как Стив Картер.

Он оказался на удивление хорош в постели и превзошел все ожидания. Приятная боль между бедер тому доказательство. Но вместе с ней чувствую и другое – то самое гложущее, грязное и склизкое понимание, что я все испортила. Прикоснулась к чему-то чистому своими испачканными в прошлом руками. И заставила парня поверить, что мне можно довериться.

Комкаю записку и тянусь к мусорному ведру, но…

Не могу выкинуть. Не могу заставить себя разжать кулак. Не могу отказаться от светлой полосы в жизни.

– Черт!..

А вдруг все будет нормальным? Может, Стив поймет? А во мне еще осталось что-то хорошее?

Беру телефон и вбиваю номер в контакты, делая мысленную пометку позвонить Стиву позже.

Если у тебя хватит смелости, Бойл.

Завтрак готовлю на скорую руку, но еда кажется безвкусной. А кофе пресным и совсем не бодрящим.

Сегодня по планам разобраться с одним из самых страшных мест в доме, от одной мысли о котором по коже бегут мурашки, а в груди все превращается в лед.

Чердак.

Лестница, ведущая меня к деревянному люку, скрипит под каждым моим шагом, как старые дряхлые кости. Дерево прогибается, и пыль осыпается с балок, кружась под потолком. Пахнет затхлостью, сухой полынью, которую сушила мама к зиме, и чем-то еще – травянистым, как переспевшая кукуруза, оставленные под солнцем.

Люк на старых петлях заедает, когда я в первый раз пытаюсь открыть его. Упираюсь в иссохшие от времени доски плечом, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха. От чего-то другого, словно я нарушаю давний договор о невмешательстве. И пытаюсь вскрыть те тайны, которые обещала похоронить раз и навсегда. С треском люк все-таки поддается, и передо мной открывается портал в ад.

Чердак не изменился. Тот же хаос из сундуков, старых рам и мебели, укрытых переплетением паутины. Но что-то не так.

Воздух. Он неподвижен. Вибрирует под пологим потолком и напитывает стены неизгладимыми воспоминаниями.

Как будто чердак дышал и жил все это время в своем неизменном порядке.

Я вылезаю из люка и чихаю от пропавшей пыли в нос. Из большого круглого окна льется дневной свет, и мне удается рассмотреть то место, где я ненавидела отца и старалась спасти Итана от слез и горя.

С детства отец запирал нас с братом на чердаке в наказание.

Я не помню ни одного дня, когда в доме дышалось легко.

Роберт Бойл был не отцом – он был тюремщиком, который умело пускал в ход кулаки и ремень, заставляя подчиняться его правилам. А наш дом – камерой с заложниками. Его любовь была как ржавый гвоздь: входила глубоко и больно, но вытащить – означало истечь кровью. Я всегда знала, что отец существовал с нами под одной крышей, как неприступная стена, до которой не смогут добраться ни любовь, ни сострадание, ни желание быть примерным семьянином. Поэтому старалась быть тенью рядом с ним, чтобы не попадаться под горячую руку.

Мама пыталась быть буфером между нами с братом и его яростью.

«Он устает на полях, дети, поймите его», – шептала она, промакивая кровавые синяки на моих руках мокрой тряпкой.

Но я видела, как дрожат ее пальцы, как взгляд становится пустым после очередного «воспитательного вечера». Она медленно умирала, и мы с Итаном были свидетелями этого затяжного самоубийства.

До тринадцати лет я росла с двумя правдами. Одна дарила надежду за пределами фермы: школа, Стив, солнечные дни у пруда и вкусные пироги его матери. Другая же обозначала правила внутри дома: сломанные стулья, запах перегара, ощущение страха, звук ремня, свистящего в воздухе. Роберт Бойл, пропитый до молекулярного уровня, выжигал в нас все человеческое с методичностью палача.

Но настоящий ад был уготован Итану. Восьмилетнему мальчику с глазами цвета летнего неба. И улыбкой, которая щемила сердце каждый божий день.

Он цеплялся за мою руку, как утопающий, искал во мне спасения от отца, который видел в его мягкости личное оскорбление. Роберт ненавидел в сыне все: его тихий смех, любовь к книгам, которые дарил ему Стив, привычку гладить бездомных котят.

«Из тебя мужика не выйдет, сопляк», – бросал отец, в очередной раз отвешивая пощечины Итану за то, что он спас выпавшего птенца из гнезда.

Роберт Бойл. Человек, сломавший не только свое будущее в армии, но и жизни близких ему людей. Его имя до сих пор отдается эхом боли в моих костях. Он был не просто алкоголиком или неуравновешенным мужчиной, который не знал ничего, кроме жестокости. Нет. Он был архитектором страдания. Тем, кто вымещал злость за свои сделанные по глупости ошибки. Его руки, покрытые шрамами от службы, с которой его выперли за бесконечные нарушения приказов, и мозолями, знали, как причинять боль так, чтобы не оставалось следов. Как бить так, чтобы потом мы не могли встать.

Я помню ритуал его возвращения с полей. Тяжелые шаги, гулко отдающиеся в тишине дома. Звон бутылки о порог, которую он выкидывал всегда в мамины горшки с цветами. И хриплое дыхание от выкуренных сигарет. Мы замирали, прислушиваясь – куда он пойдет сегодня? В кухню, чтобы швырнуть тарелку с едой в стену? Или прямо к нам с Итаном в детскую, чтобы «проверить дисциплину»?

В такие моменты глаза отца были пусты и холодны, как зимнее поле. В них не царило ни злости, ни ненависти. Только удовлетворение сошедшего с ума хирурга, точно знающего, куда нанести следующий разрез и сделать еще больнее.

«Научишься слушаться, щенок», – шипел он, держа Итана за волосы и наслаждаясь его тихими всхлипываниями.

«Слушайся мужчин, мерзавка, а то станешь такой же сукой, как и твоя мать», – рычал мне в лицо после хлестких ударов ремнем по спине.

«Будь благодарна, что ты еще дышишь!», – кричал на маму, когда она молила его остановиться и не трогать нас. За что получала вдвойне.

Я отчетливо запомнила, как мама лежала на кухне в луже разлитого супа, а он стоял над ней и говорил почти нежно: «Никто не полюбит тебя, Мэри. Только я. Ты не достойна ничего хорошего».

Но настоящий ужас начинался на чердаке.

Ночная темнота, – только в это время отец закрывал Итана и меня там, – была не просто отсутствием света. Она дышала живой субстанцией, вязкой и удушающей. Заполняла легкие страхом, лезла под кожу, шептала кошмары, которые могли родиться только в больном воображении израненных умом детей.

«Научитесь не бояться», – бросал отец, захлопывая люк перед нашим носом. А потом добавлял, уже через дерево: «Если, конечно, сможете».

Итан всегда плакал первые часы. Потом надрывно всхлипывал, закусывая разбитые губы. А к утру затихал совсем, лишь судорожно вздрагивая в такт скрипу половиц. Я прижимала его к себе, чувствуя, как быстро бьется его маленькое сердце, словно у пойманной птички