Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

– Ты оставила меня.

– Я не могла тебя откопать! – кричу, и собственный голос срывается. Выплевываю со слюной то, что держала в себе и не говорила никому. – Я пыталась! Звала на помощь! Звала тебя!

Саймон делает шаг. Половицы прогибаются под его весом с жалобным скрипом. Из рукавов рубашки осыпаются труха и личинки.

– Ты сдалась. Ушла. И теперь опять хочешь уйти. – В его тоне появляется сталь. Теперь нет ноток беззаботного Итана. Лишь грубость. Возраст. И пропитанная алкоголем злость. Звучит почти что рык, от которого холодеет кровь. Насмешливая, властная речь, напоминающая голос отца. – Ты предательница, Эмили.

– Это место нас убило! Всех нас!

Вжимаюсь в каминную доску так сильно, что лопатки сводит судорогой. Я беззащитна. У меня нет глока, нет возможности выиграть себе время, чтобы сбежать.

– Это место – ты и я. – И снова голос меняется, превращаясь в мерзкий симбиоз – детский тембр Итана с ядовитыми интонациями Роберта. Саймон делает еще один шаг. А я судорожно осматриваю комнату, надеясь найти хоть какое-то оружие. – Ты носила меня в себе все эти годы. Кормила своей болью. А теперь пришла отравить последней крохой надежды?

Он делает резкий выпад, и его соломенная рука с острыми когтями, тяжелая и неуклюжая, сметает с камина подсвечник. Чугун со звоном отскакивает от стены. Я вовремя пригибаюсь, чувствуя, как ветер от взмаха проносится над головой. Адреналин кричит во мне: «Беги!» Но ноги будто врастают в пол.

– Ты не уйдешь от себя. Я должен стать сильнее. И твоя ненависть, твои слезы… Они сделают меня больше!

Взгляд цепляется за старую кочергу, приставленную к камину. Я хватаюсь за нее, как утопающий за брошенный ему в воду спасательный круг, и отскакиваю в сторону. Замахиваюсь, бью Саймона по тыкве-голове. Она, как в каком-то гребанном старом черно-белом мультфильме, делает несколько оборотов и останавливается. В положенном месте, как десять лет назад, когда я закрепила ее на черенке лопаты.

Голубые огни вспыхивают в прорезях-глазах, на мгновение ослепляя меня, и освещаю комнату в темноте.

Это не Итан. Это не отец. Это воплощение меня. Ты знаешь, что надо делать, Бойл! Убей его своими руками, и все закончится!

– В тебе никогда не было надежды на спасение. – Выставляю кочергу перед собой, как щит, и медленно, шаг за шагом, отступаю к выходу из комнаты. Соберись. – Ты – игрушка! Плод моего детского воображения.

Я справлюсь. Пойму, как победить того, кто стал воплощением детских страшных мыслей.

– Я – единственная правда, что у тебя осталась. – Он волочит тяжелое тело за собой, направляясь в мою сторону. И комната становится меньше, когда Саймон нависает надо мной. Запах влажной земли и тления становится удушающим. Сворачивает кишки, оседая вязкой слюной на языке. – Мы – одна плоть. Одна боль. Ты сделала меня из нее. И теперь я пришел за недостающей частью.

– Частью?..

Прикладываю колоссальные усилия, чтобы не опускать кочергу. Нужно выждать правильный момент, найти слабость в Саймоне, и тогда у меня будет больше шансов избавиться от мерзкого ублюдка.

– За тобой. – Голос Роберта, грубый и полный презрения, выходит на первый план. – Твоя кровь. Твоя жизнь. Ты. Это все, что нужно. И тогда я стану настоящим. Оживу. И мы больше никогда не расстанемся. Никогда.

– Гори в аду.

Саймон стремительно срывается с места. Его соломенная рука, неожиданно мощная и твердая, бьет меня в грудь. Я отлетаю назад, налетаю на столик в коридоре, и он с грохотом разваливается подо мной. Боль пронзает ребра, вышибая воздух. Голова гудит от удара о стену. Мелкие осколки древесины впиваются в кожу. Но я не чувствую ничего, кроме ярости, поднимаясь на ноги. В ребрах пылает огонь отчаяния. В груди, ниже солнечного сплетения, так тяжело, что невозможно дышать. Но я концентрируюсь на другом. На миссии, которую должна закончить. На злости. Желании уничтожить собственный кошмар.

Внимание, детали, факты, Бойл!

Я уворачиваюсь, когда соломенный кулак со свистом пролетает в дюйме от моей головы, сминая гипсокартонную стену, как бумагу. Пружинистым прыжком отскакиваю от когтистых пальцев и бегу к лестнице.

Глок. Мне нужен мой чертов глок!

Саймон оказывается быстрее. Он хватает меня за ворот кофты и швыряет через весь коридор. Кубарем откатываюсь к лестнице, сгруппировавшись и прикрыв голову руками. Но прицельный пинок в живот откидывает дальше. На край лестницы. А потом и на все ступени. Прямо вниз.

Громкий хруст в левой руке и жгучая боль сковывают тело, когда я плашмя падаю на пол, видя перед глазами яркие звезды. Хриплый вздох смешивается с нечеловеческим криком и кровью, капающей на половицы.

– Не убежишь, – говорит Саймон на манер отца. В ушах звенит от удара, и его голос плывет между нами, как болотная тина. Я пытаюсь подняться, опираясь на правую руку, но заваливаюсь набок. Каждый мускул сгорает в агонии, а левая рука безвольно болтается, стреляя в мозг вспышками боли, от которых темнеет в глазах. – Мы еще не закончили наш разговор!

Стон отчаяния срывается с окровавленных губ, когда Саймон начинает спускаться с лестницы.

Двигайся!

Я ползу по коридору к кухне, оставляя за собой извилистый след из крови и пота. Каждый вздох дается через зубной скрежет, обжигая легкие.

Но я почти у цели. Дверь в кухню распахнута, и там, на столе, между пустыми бутылками и остывшей кружкой с утренним кофе, лежит мое спасение.

Глок.

Саймон издает каркающий, гортанный хохот. Ему доставляет удовольствие эта игра. Он наслаждается моим страхом, который разливается по жилам обжигающим ядом.

Он спускается с последней ступени. Неспешно. Его тяжелые, шуршащие шаги гулко отдаются в пустом доме, и каждый звук вдавливает меня в пол. Саймон знает, что я в ловушке. Знает, что могу проиграть. И от этого его смех становится еще громче. Человечнее. Он смеется точно так же, как отец, находя удовольствие в бессилии того, кто слабее.

– Ты думала, что станешь сильнее, если убежишь, сестренка? – Вновь заставляя сжаться меня от страха, говорит Саймон голосом Итана, но в нем слышны ядовитые, шипящие нотки. Словно стирает из памяти брата и превращается в кого-то другого. – Но боль никуда не делась. Она ждала тебя здесь.

Я вползаю на кухню, волоча за собой поврежденную руку, и впиваюсь окровавленными пальцами в стол. Напрягаю все мышцы, испуганно глядя через плечо на приближающегося Саймона, и поднимаюсь на ноги.

Уверенность накатывает на меня жаркой приливной волной, смывающей на мгновение всю боль и страх, когда в ладонь, как влитая, ложится рукоять пистолета. Холодная сталь придает призрачное ощущение контроля в разворачивающемся ужасе. И тонкая вибрация между лопаток, та самая, что всегда предшествует выстрелу, обрушивается на меня с животным ревом, заглушая все остальные звуки.

Разворачиваюсь, опираясь поясницей о стол, и поднимаю оружие. Саймон стоит в пяти ярдах от меня. Тыквенная голова с голубыми огнями в черных глазницах наклонена, ожидая, что же я сделаю дальше.

Рискну ли стрелять.

– Брось, сестренка. Это не поможет.

Яростный гнев, слепой и горячий, поднимается к горлу.

Я спускаю курок. Один раз. Два. Три.

Выпускаю с выстрелами все накопленные эмоции.

Пули входят в соломенную грудь, вырывая клочья и разбрасывая сухую труху по комнате. Личинки разлетаются в разные стороны. Черная слизь брызгами окропляет лицо, и меня чуть не рвет на части от тошноты.

Но Саймон продолжает идти. Он не останавливается. Не кричит от боли. Не падает замертво. Он просто идет.

Невозможно. Это же я стреляю. Я избавляюсь от него! Не мать и не отец, как было в прошлые разы. А я! Почему он не умирает?!

Проходит сквозь пули, как сквозь дождь, и с каждым выстрелом, с каждой волной ненависти, исходящей от меня, он будто становится плотнее, реальнее. Сильнее. Выше и больше.

Почему?..

И тогда мир вокруг начинает плыть.

Покрываться рябью и белой дымкой.

Исчезает новое и возвращается старое.

Пыль на полу стирается. Грязь на окнах растворяется, и через чистое стекло пробивается солнечный свет. Паутина иссыхает под потолком и углам. Теплый ветерок обдувает щеки. Я отшатываюсь от стола, на котором появляется ваза со свежими полевыми цветами.