Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Напрягаюсь, когда слышу, как из гостиной доносится тихая мелодия по радио, а потом ее разбавляет голос мамы. Тень ее движений мелькают в дверном проеме. А потом все поглощается смехом Итана. Запах гари и тления сменяется ароматом свежеиспеченного хлеба, порошка и тушеного мяса, стоящего на плите.

Нет. Нет. Нет.

– Что происходит?.. – Я вцепляюсь в глок, как за единственную вещь, которая не изменилась. Осталась моим якорем. Осоловело оглядываюсь по сторонам. Мозг отказывается воспринимать это за действительность.

Саймон издает гортанный, скрипучий звук, похожий на смех. Его движения становятся плавнее, увереннее. Он больше не неуклюжее пугало – он обретает жизнь.

– Твоя злость, сестренка. – Теперь его голос звучит почти по-человечески, лишь слегка искажаясь волной отголосков прошлой жизни. – Твоя ненависть. Это лучшая пища. Она такая сладкая, сильная, сочная. Продолжай, Эми. Злись. Ненавидь. Наполняй меня своими воспоминаниями и горем. От этого я становлюсь сильнее. От этого прошлое оживает.

Ужас, ледяной и всепоглощающий, сковывает меня в клетку.

Я опускаю взгляд на пистолет в дрожащей руке. Поцарапанный металл, который был моим ответом на любые испытания и горести последние три года, становится неподъемным. Тянущим вниз. В самую бездну безнадежности и печали.

– Вот так, Эми. Давай. Напои меня. Возроди из мертвых.

Мертвых? Нет. Это не мертвые. Это нечто худшее. Извращенная пародия на жизнь, созданная моими же руками, моим молчаливым одобрением.

Вновь сжимаю глок в пальцах, целюсь Саймону между мерзких голубых огней и стреляю еще раз.

Пуля проходит насквозь, оставляя одну глубокую дыру. Из нее сочится темная, тягучая жидкость, но Саймон лишь смеется – полный, глубокий смех, в котором сливаются детский хохот и мужской лающий гогот.

– Я же говорил, – шипит он. Теперь его голос – это совершенный сплав ожившего монстра и моего ледяного страха, рожденного из-за моих чувств. – Ты не можешь убить то, что уже мертво. Ты не можешь убить память. Ты можешь только накормить ее.

Саймон приближается. Его соломенные пальцы, теперь удивительно проворные и сильные, смыкаются на моей правой руке с силой стального капкана. Я слышу хруст сквозь шум в ушах. Скрипят не просто кости, а что-то более хрупкое, какая-то последняя опора внутри меня. Пистолет с грохотом падает на пол, и этот звук эхом отдается в тишине, словно хлопнула последняя дверь.

Я кричу, задыхаясь от боли в руке. Пытаюсь вырваться, но хватка Саймона неумолима. Упираюсь пятками в пол, они лишь безнадежно скользят, не находя спасения. Замахиваюсь ногой и бью что есть силы по соломенному туловищу. Удар проваливается в пустоту, сопровождаясь лишь сухим шелестом. Саймон даже не отклоняется, не отступает, твердо стоя передо мной, будто врос в сам фундамент этого проклятого места.

Его тыквенная голова наклоняется, и из огненной прорези рта выползает шепот, от которого кровь стынет в жилах:

– Ломайся. Ты же всегда это умела.

Он не чувствует боли.

Он сильнее меня.

Он стал реальным…

– Теперь ты моя. Навсегда. На чердаке. Там, где все началось. Там, где твоя злость стала такой сильной. Собралась в воронку. Создала меня.

– Нет…

Со всей силы дергаюсь назад. Хочу бежать, но ноги подкашиваются, и я больно ударяюсь коленями о пол.

Быстрее! Двигайся! Думай! Беги!

Острые когти впивается в кожу, когда цепкие пальцы обвиваются вокруг моей лодыжки, сжимаясь с силой стального капкана. Я больше не кричу. Вою, как раненный зверь. Цепляюсь ногтями за половицы, ломая их до крови, и зову на помощь. Визжу от ужаса, понимая, что это мой конец.

Саймон тащит меня, брыкающуюся, по полу к лестнице, ведущей на чердак. К тому самому месту, где годами копились мои обиды, страх и ярость на отца.

Только не туда.

Только не туда.

Только не туда!

Я цепляюсь взглядом за входную дверь. Она так близко, но в то же время так далеко. Всего несколько ярдов и я на свободе.

Борись, Бойл. Борись!

Отчаянный прилив адреналина дает мне силы. Извиваюсь в цепком захвате, бью свободной ногой, целясь в колени. Удар приходится точно в слабое место, и Саймон заваливается вперед. Всего на мгновение пальцы на лодыжке разжимаются.

И этого достаточно.

Выдергиваю ногу, встаю на колени, заставляю тело дернуться вперед, придать инерции. И бегу к двери. Позади слышу его яростный рев – смесь бешенства Роберта и обиженного плача Итана.

Но я уже сбегаю со ступеней крыльца.

Мчусь через заросший двор, спотыкаясь о кочки и не разбирая дороги.

Несусь вперед, лишь бы дальше. Как можно дальше.

Единственное место, которое приходит на ум – амбар. Там можно укрыться. Там есть вилы. Там есть пути отступления, чтобы сбежать к Стиву.

Там есть возможность остаться живой.

Я влетаю внутрь, тяжело дыша, и замираю.

Нет… Такого, черт возьми, не может быть! Он не может быть таким сильным!

Амбар преображается. Он не заброшенный и полный паутины. Нет. Стога сена аккуратно сложены до самого потолка, пахнет свежескошенной травой и деревом. Два комбайна начищены и не сломаны. Инструменты отца висят на своих местах на стене – блестящие, готовые к работе. Все так, как будто смерти Итана никогда не было. Словно ничего не случилось. И все это мне снится.

Сердце бешено колотится в груди. Я оглядываюсь вокруг, и мой взгляд падает на старую керосиновую лампу, висящую на крюке рядом с дверью. Стекло чистое, фитиль аккуратно подстрижен. Срываю ее с крюка, тяжелую и прохладную на ощупь. В моих руках она кажется единственной реальной вещью в этом кошмаре.

Я сожгу его! Сожгу!

Ладонь касается прохладного стекла лампы, и вмиг мир обретает болезненную кристальную резкость, будто кто-то сдернул с него пропитанную грязью и слезами штору, за которой я пряталась все эти годы. За стенами амбара небо разрывается с грохотом, похожим на артиллерийскую канонаду. Ослепительные молнии, как трещины на черном небосводе, на мгновение выхватывают из мрака искаженные тени, а затем грохочущий ливень обрушивается на прогнившую крышу. Его стук о металлическую кровлю сливается с какофонией в моей груди – бешеным стуком сердца, свистом в ушах и прерывистым, хриплым дыханием.

Пальцы, почти онемевшие от холода и напряжения, нащупывают в кармане зажигалку – маленький, хлипкий мостик к спасению. План рождается примитивный, отчаянный, выжженный страхом: когда Саймон появится, поджечь фитиль и швырнуть эту стеклянную бомбу ему в лицо. Пусть горит его соломенное нутро, пусть плавится и чернеет эта проклятая тыква, вобравшая в себя все кошмары.

Подношу огниво к фитилю. Рука, вопреки всему, не дрожит.

Я готова. Я смогу. Я сделаю все, что зависит от меня.

В этот миг за спиной, в проеме двери, вспыхивает молния, и на мгновение темное закопченное стекло лампы превращается в идеальное зеркало.

Застываю, как вкопанная. Дыхание застревает в горле колючим комом.

В отражении – не мое лицо.

Из глянцевой темноты на меня смотрят две пустые глазницы, светящиеся голубым, мертвенным светом, как осенние гнилушки в увядающем лесу. А ниже – широкая, растянутая в жуткой, застывшей ухмылке прорезь, из которой сочится что-то темное и густое. Кровь, смешанная с землей. Ядовитая кровь.

Это Саймон.

Его лицо отражается вместо моего, будто я смотрю в зеркало собственной души, и вижу там монстра. Первородного, с которого и начались все проблемы.

С меня.

Зажигалка выскальзывает из онемевших пальцев и с глухим стуком падает в солому у ног.

И внутри меня озаряется все светом, как молния, только что разрезавшая надвое темноту за пределами амбара.

Не Саймон пришел за мной. А я сама…

Я и есть он.

Обрывки воспоминаний пронзают сознание, как раскаленные осколки стекла, впиваясь в самое нутро.

– Господи…

Не просто детский страх. Не просто ядовитая ненависть к отцу, которую я лелеяла, как единственную знакомую и понятную вещь.

Это невысказанная, отравленная мысль, которую гнала от себя все эти годы, как прокаженную. Ту ночь в амбаре. Последний день с Итаном.

Я полезла на стог за водой. Я знала, что сено неустойчиво. Я слышала тревожный и предсмертный скрип под ногами.

Но Итан плакал, он просил пить… и я полезла. Хотя внутренний голос кричал «нет!» А потом… потом