Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

этот оглушительный грохот, похожий на обвал всего мира. И наступившая тишина. Гробовая, всепоглощающая, в которой навсегда застрял последний, невысказанный вздох брата.

Я не просто не смогла его спасти, а собственным желанием навлекла беду. И превратилась в спичку, поднесенную к пороховой бочке. Эта мысль была настолько чудовищной, что мой детский, надломленный разум не вынес ее. И тогда вся ярость, вся моя невыплаканная боль – к отцу, к себе, к этой проклятой земле, к маме за ее бессилие, – нашла себе уродливый, но прочный сосуд. Она материализовалась в Саймоне. Удобный козел отпущения. Бездушный монстр, на которого можно было переложить всю тяжесть вины, всю грязь, всю оголенную правду.

Сначала в воображении. А потом… потом ферма, эта чертова земля, напитанная горем и нашей болью, дала ему плоть и сознание.

Саймон – это не призрак Итана и не демон в обличье отца.

Он – мое кривое отражение в треснувшем зеркале. Обугленная, непрожитая совесть, принявшая форму пугала. Моя собственная, неукротимая ненависть, ставшая плотью и клеткой.

Нет никакого способа справить с ним, кроме одного: чтобы победить Саймона, я должна простить себя.

Мысль кажется чужеродной, невозможной, будто я пытаюсь сдвинуть с места целую гору одним лишь усилием воли. Как можно простить себя за смерть брата? Как можно отпустить ярость, которая стала солью в крови, топливом для сердца?

Дверь амбара с оглушительным скрежетом распахивается. На пороге появляется Саймон. Весь промокший, с него стекают ручейки мутной, черной воды, солома набухла и потемнела, отяжелев и сделав сильную фигуру еще более неповоротливой. Тыквенная голова с трудом удерживается на своем месте, мокрые соломенные пряди свисают на «лицо».

– Нашла новую игрушку, Эмили? – выкрикивает Саймон, смешивая алкогольный хрип отца и истеричный плач Итана в одну жуткую какофонию сильного голоса. – Думаешь, эта стекляшка спасет тебя? Она такая же хрупкая, как твои надежды!

Медленно поворачиваюсь к нему. И не отвожу взгляд. Впервые за все время этого ада я смотрю на него без дрожи в коленях, без леденящего душу страха в груди. Я просто смотрю, видя в Саймоне не монстра, а собственное отражение.

Он делает неуверенный шаг ко мне, но его движения тяжелые, заплетающееся, почти комичные в своей неуклюжести. Тяжелая, мокрая солома тянет Саймона к земле.

– Что с тобой? – Я слышу, как неуловимо прорывается нотка раздражения и… неуверенности. Непонимание, почему вдруг он больше не такой сильный. – Боишься, да? Я чувствую твой страх! Я ПИТАЮСЬ ИМ!

Молчу. Мое молчание – это стена, о которую разбиваются его слова.

– Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ С СОБОЙ! – Саймон пытается выкрикнуть это голосом Роберта, полным былой мощи, но получается лишь жалкая, картонная пародия. — НА ЧЕРДАК! ГДЕ ТЫ И ДОЛЖНА БЫТЬ! В ТЕМНОТЕ, ГДЕ ТЫ РОДИЛАСЬ!

– Нет, – тихо и без былого страха отвечаю я, но с той стальной ясностью, что прорезает самый громкий грохот бури. – Я никуда с тобой не пойду. Я остаюсь здесь, Саймон.

– ОСТАЕШЬСЯ? СО МНОЙ?! НАВЕЧНО?! – Почти безвольное пугало снова пытается симулировать интонацию Итана, тонкую и испуганную, но звучит это фальшиво, как плохо сыгранная роль в школьном спектакле.

– Я остаюсь с собой. – Тело наполняется легкостью, когда слова слетают с губ. И наполняются для меня новым, очищающим смыслом, смывая с души многолетние слои грязи. – А тебя… Я отпускаю тебя, Саймон.

Делаю шаг к нему. Саймон, жуткий символ моего страха, отступает. Соломенная нога цепляется за собственную тяжесть и почти спотыкается.

– Я отпускаю прошлое. Все обиды, что грызли меня изнутри. Весь страх, что сковывал по ночам. Всю ненависть, что отравляла жизнь. – Чувствую, как тело, каждая мышца и клеточка наполняются силой, которую я не чувствовала в себе, кажется, никогда. Это сила не кулаков, не пистолета, а тихого, безоговорочного принятия. – Я прощаю отца. Прощаю мать. Я прощаю… себя. И я отпускаю тебя Итана. Навсегда. Он свободен.

Саймон издает странный, булькающий звук – нечто среднее между шипением змеи и детским всхлипом. Его форма начинает терять четкость, расплываться, соломенные руки безвольно повисают, как плети, вдоль туловища.

– Я… Я ВЕРНУСЬ… – бормочет он, задыхаясь и иссыхая. Снова становится тем самым, скрипучим и безжизненным пугалом, каким я его создала впервые. – РАНО ИЛИ ПОЗДНО… ТВОЯ БОЛЬ… ОНА ВЕРНЕТ МЕНЯ… ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТ!..

– Нет, – обрываю Саймона, и пальцы сжимаются вокруг стеклянного горлышка лампы с последним, прощальным усилием. – Не вернет.

Замахиваюсь. Бросок не резкий, не яростный. А верный и точный, как принятие темной сущности внутри себя. И это правильно. Так, как и должно быть.

Лампа описывает в воздухе короткую дугу и разбивается о соломенную грудь с хрустальным звоном. Стекло разлетается во все стороны, как застывшие слезы, а едкий, удушливый запах керосина мгновенно заполняет пространство, перебивая запах сырости, тлена и остатки уходящего страха.

Саймон издает пронзительный, раздирающий душу визг. Он пытается отряхнуться, сделать шаг, но горючая жидкость уже впитывается в его соломенное тело, проникая в самую сердцевину, делая его тяжелым и беспомощным.

– СЕСТРЕНКА, НЕТ! – Он снова пытается заговорить со мной, как капризный Итан – испуганного, с настоящей детской мольбой. – НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! МЫ МОЖЕМ БЫТЬ ВМЕСТЕ! Я БУДУ ХОРОШИМ! Я БУДУ ТЕБЯ ЗАЩИЩАТЬ! Я НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ОСТАВЛЮ!

Я молча поднимаю с пола зажигалку. Пальцы, испачканные в крови, грязи, пыли, воспоминаниях, страхе, отрицании, осмыслении и, наконец, свободе смыкаются на маленьком огниве. Они не дрожат. Они не боятся. Они знают правду. В них есть только сила.

Я свободна.

– Прости, Итан, – шепчу в пустоту, и в голосе нет ни злобы, ни торжества, только бесконечная, усталая печаль. – Но тебя давно нет. Есть только моя боль. И сегодня… я ее кремирую.

– НЕТ! НЕ НАДО!

– Убивая ненависть в себе… – Щелкаю зажигалкой, и крошечное, но решительное пламя озаряет перекошенную в немом ужасе тыквенную маску, выхватывая из мрака последние детали – трещины, подтеки, пустые глазницы. В них больше нет голубых огоньков. Нет глаз Итана. – … я убиваю тебя.

Бросаю зажигалку. Она кувыркается, оставляя за собой короткий золотистый шлейф, и падает прямо в черную, блестящую от керосина лужу у ног Саймона.

Огонь вспыхивает мгновенно, с глухим, мягким «хлопком», будто лопнуло что-то натянутое до предела. Саймон загорается, как гигантский факел, освещая амбар изнутри адским, пляшущим светом. Его соломенное тело – идеальная пища для жара.

Пугало мечется по амбару, движения снова становятся резкими, отчаянными, но теперь это – предсмертная агония не монстра, а иллюзии. Пугало издает нечеловеческие звуки – рев Роберта, сливающийся с визгливым, раздирающим сердце на части плачем Итана, превращаясь в один сплошной, огненный вопль, который, кажется, вот-вот сорвет с петель то, что осталось от сломанного амбара.

Стою и смотрю, как горит мой страх. Смотрю, как плавится и чернеет тыквенная голова, как обугливается и скукоживается одежда отца, как превращается в пепел и летучий прах солома, ставшая могилой для брата.

Жар бьет в лицо, но я не отворачиваюсь. Я обязана это видеть. Обязана убедиться, что все заканчивается. Раз и навсегда.

И наконец, когда от пугала остается лишь груда тлеющих, шипящих под дождем углей, я чувствую это. Не радость. Не ликование. Не даже облегчение.

А оглушительное, всепоглощающее опустошение.

Как будто из груди, из самого сердца, вынули раскаленный докрасна огромный камень, который я носила в себе десять долгих и безвозвратных лет. На его месте – тишина. Пронзительная, бездонная, почти звенящая тишина, в которой слышен только шум дождя за стенами.

Он закончился.

Мой кошмар.

Монстра, которого я сама выносила и вскормила, больше нет.

Он умер, сгорел дотла.

И я, наконец-то, сделала свой последний выстрел. Не из пистолета. А из самой себя. В саму себя.

И попала точно в цель.

Утро накрывает ферму холодным и прозрачным покрывалом. Воздух, наконец-то, не пахнет ни плесенью, ни гнилью. Только сырой землей и дымом, въевшимся в одежду и волосы. Я стою возле машины, сжимая в руке единственную