Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

словно встревоженные души всех грехов семейства Бойл. За окном уже темно. Дневник матери настолько погрузил меня в прошлое, что я не заметила, как день сменился вечером. Холодным. Одиноким. Открывающим правду, которую детский мозг заснул в неприметную папку и положил на дальний стеллаж архива. Подальше от принятия.

Я сижу неподвижно, невидящим взглядом вперившись в обложку папки. Во рту сухо. В груди жжет от недостатка воздуха. По щекам текут слезы, но не слышатся всхлипы. Их больше нет. Как и уверенности в том, что все мои воспоминания когда-то были реальными. Той реальностью, которую сокрыло от мое подсознание, чтобы спасти.

Все это время… Все эти годы…

Я не создавала друга. Не помогала Итану, думая, что ему будет легче. Я сотворила убийцу. Своими руками. И мама знала. Она все знала и просто сбежала, прикрывшись ложью и молчанием. Водила меня к психиатрам, когда мы приехали в Мемфис, и заставила поверить, что ничего страшного, кроме ублюдка отца и смерти Итана, не случилось. Что главным злодеем во всей этой истории была я. Маленькая девочка, которая напитала свои мысли яростью, гневом и злостью.

Снаружи, со стороны полей, доносится тихий, сухой шелест. Будто кто-то проводит рукой по стене дома. Напоминает, что кошмар настоящий. Не выдумка детской психики.

Я медленно поднимаю голову и смотрю в запыленное окно чердака.

Надо уничтожить улику. Сжечь папку. Никто не должен узнать, что действующий полицейский когда-то сам запятнал руки убийством.

Вскакиваю на ноги. Кровь шумит в ушах. Кружится голова. Но я как на автопилоте, хватаю с пола папку и подлетаю к люку.

Сожги. Сотри из жизни. Убери это, Бойл!

Скручиваю в пальцах кожу. Каждая страница – вещественное доказательство. Каждое гребаное слово – улика против самой себя. Я быстро бегу по коридору к комнате родителей. Там есть камин. Там будет шанс все удалить, вычеркнуть, забыть!

Но в голове автоматически запускается процесс, отточенный за годы работы.

Протокол осмотра места происшествия – чтение дневника. Следователь – я сама. Допрос потерпевшего – собственная память. Подозреваемый – мое подсознание. Приговор – жизнь.

Но кто настоящий преступник? Девочка с перекошенным от ненависти лицом, что резала тыкву в амбаре? Мужчина, решивший, что имеет право вымещать свои неудачи на семье? Или женщина, что десять лет притворялась, будто не помнит истинных причин кошмара?

Достаю зажигалку из заднего кармана джинсов. Пальцы дрожат от судорожных движений, чтобы выпустить огонек наружу.

Чирк.

Чирк.

Чирк.

– Давай же, что б тебя! – рычу в пустоту, щелкаю колесиком.

Первый всполох лижет уголки страниц. Второй охватывает их целиком. Бумага чернеет, кромка папки закручивается от жара, испуская удушливый запах гари. Жасминовый аромат духов матери смешивается с дымом, создавая странный коктейль памяти и предательства.

Она знала. Всегда знала. И молчала, потому что понимала – некоторых монстров не сажают под замок. Они вписываются в ДНК, становятся частью кода, бесповоротно меняя жизнь человека.

Мысль бьет с обжигающей простотой.

Улика.

Я упустила главную улику.

Почему Саймон вернулся именно сейчас? Что стало спусковым крючком? Почему спустя столько лет, когда мне уже, казалось бы, ничего не угрожает, он ожил?

Возвращение на ферму. Эмоциональный всплеск. Страх. Гнев. Это была гремучая смесь, которая его реактивировала.

Но это лишь половина правды.

Я смотрю, как страницы, десятилетиями хранившиеся в старом сундуке, сгорают в огне. Таком же горячем, какой сейчас разрывает меня изнутри. Ярость на мать обжигает легкие. Тяжело дыша, я слежу, как наследие ее трусости превращаются в пепел.

Или…

Внимание, детали, факты, Бойл. Не смей терять ни одной зацепки!

Что-то не вяжется. Что-то не так.

Думай! Думай! Думай!

Что, если мама отступила, чтобы подготовить плацдарм для моего последнего боя? И сделала все для того, чтобы я вернулась? Она знала, что дом не отпустит просто так. И оставила мне единственное оружие, которое у меня было, – правду. Страшную, калечащую, но единственную, что могла дать.

Дневник был ее исповедью, единственным способом снять с себя часть груза тяжелой вины, даже если признание стало посмертным. Она не могла унести эту тайну с собой в могилу и решила любыми способами заставить свою дочь вернуться.

Мама не смогла защитить меня тогда, но попыталась сделать это перед смертью. Дала мне шанс на искупление, которого не было у нее. Передала эстафету боли из прошлого в настоящее. Позволила решить, что с этим чертовым шансом делать – сжечь и продолжить бегство от самой себя или принять и сразиться с внутренним демоном.

Она понимала – я не исцелилась даже спустя много лет многолетних работы с психотерапевтами. Что наш общий кошмар просто остался заморожен где-то в Иллинойсе. Оставляя дневник, она дала мне инструмент для окончательной битвы, когда я буду готова. Это был страшный и рискованный подарок. Но все же это был шанс. Без этой правды я была бы обречена вечно бежать от самой себя.

Это был ее последний, отчаянный акт материнской любви. Уродливый и болезненный, как все в нашей семье. Но единственно возможный.

– Господи… Мама…

Последняя искра сгоревшего дневника растворяется в дымоходе.

Все эти годы я не просто прятала память за детскими травмами – я хранила Саймона в себе. Кормила болью, страхами, чувством вины. Каждый раз, когда вбивала кулак в стену после тяжелого дня. Каждый раз, когда просыпалась с криком по ночам. Каждый день, вспоминая Итана. Каждый чертов момент, когда причиняла себе боль, чтобы заглушить другую…

Мама не уничтожила Саймона, как написала в дневнике, потому что я взяла его с собой. В своей голове. В своем сердце. В детском желании, не утерявшее своей силы даже спустя десять лет.

Звук тяжелой поступи царапает слух. Скрип досок под чьим-то весом связывает в тугой узел внутренности. Воздух в комнате становится гуще, пахнет влажной землей и прелыми листьями – точно так же, как в амбаре той ночью.

Температура падает. По коже бегут мурашки – не от страха, от узнавания. Это чувство знакомо. Он всегда приходил с наступлением темноты.

Я медленно поднимаю голову. В проеме двери, ведущий в коридор, приближается тень. Размытая, большая, темная тень тыквенной головы.

– Ты никогда не был защитником… – шепчу я, ощущая вкус крови на губах. – Ты был моим сломанным подсознанием…

«У каждой земли своя душа и память, – вспоминаю слова Стива, стискивая кулаки. – Ферма сожрет тебя, если ты ее не полюбишь».

А я не полюбила. Не приняла. И теперь Саймон идет за мной, как и говорила мама.

Чтобы сделать своей.

– Правду не скрыть.

Холод.

– Я всегда видел ее.

Страх.

– Знал, как ты боишься.

Паника и ужас.

– Слышал твой плач.

Онемение в мышцах.

– Знал, как ты тоскуешь по мне, сестренка.

Воздух в комнате сгущается вокруг меня, как тучи перед ураганом. Каждый короткий вздох обжигает легкие сладковатым смрадом гниющей тыквы и старой заветренной соломы.

– И теперь я никуда не отпущу тебя.

Саймон останавливается в проеме, заполняя его собой. Одетый в пропитанную грязью рубашку и штаны отца, он выглядит неестественно высоким и плотным. Солома торчит из рукавов и ворота – та самая, что стала прощальным тяжелым покрывалом для Итана в роковую ночь.

Я отшатываюсь назад, больно ударившись спиной о камин, когда Саймон заходит в комнату. Рука инстинктивно дергается к бедру, где должна быть кобура, но хватает пустоту.

Черт!

Глок. Он остался на кухонном столе рядом с пустыми бутылками моего мимолетного забвения.

– Сестренка? – Скрипящий голос Саймона меняется. Он становится тонким, чистым и легким, сжимая в тисках сердце. Саймон говорит голосом Итана. Но сам звук… Он исходит не из прорези-рта, которая растягивается в ужасающую улыбку, а из самой тыквы, вибрируя в костях. – Ты больше не бросишь меня в темноте?

– Итан… – выдыхаю, вглядываясь в мерцающие голубые огоньки. Может, так и нужно? Нужно принять, что мои самые большие страхи слились в один? Может, надо говорить с Саймоном так, как он хочет? – Прости…