Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

Но той роковой ночью, последней перед началом конца, все было иначе.

Отец пришел не просто пьяным. Он надел другую личину. Стал тихим, опасным, напитанный злостью. Подмечал каждый наш вздох за столом, исподлобья смотрел на Итана, ковыряющего рагу в тарелке, хмыкал в мою сторону, когда я бросала на брата пугливые взгляды, и слишком спокойно выговаривал маме, что ее стряпня хуже помоев. А после ужина молча взял Итана за руку и повел к амбару, где хранилось сено. Слова мамы, чтобы я не вмешивалась, не спасли меня. И я побежала следом за братом, не понимая, что происходит. Тогда я впервые получила оплеуху, пытаясь остановить отца. И он наказал нас двоих.

«Ночь на чердаке уже ничему вас не учит! Теперь будете спать здесь, пока я не разрешу вернуться вам в дом», – сказал отец напоследок, запирая нас среди стогов сена. Тяжелый амбарный замок щелкнул громогласным звуком, суля холодную ночь.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как шаги Роберта затихают вдалеке. Потом Итан шепотом попросил пить. Я полезла на верхний стог, чтобы найти бутылку с водой, которую мы обычно прятали под крышей во время сенокоса. Но не успела взобраться далеко, как все пошатнулось.

И тогда мир рухнул.

Сначала тихий скрип. Потом грохот, от которого содрогнулась земля. Стога поползли вниз, как лавина. Рушились, как карточный домик. Я успела спрыгнуть, а Итан…

Он не успел.

Его крик был коротким. Обрывистым. Тихим. И навсегда сохранившимся во мне.

А потом тишина.

Оглушительная. Леденящая. Потрясающая.

Я пыталась откопать Итана. Звала его. Кричала в пустоту, рыла сено, как сумасшедшая. Пальцы стирались до крови о жесткую иссохшую траву. Ногти ломались от усилий и желания найти брата. Но он был так глубоко… Так далеко от меня. Потерявшийся под тоннами спрессованного сена. И один. Без сестры, которая была с ним рядом и не отпускала руки даже в самую темную и страшную ночь.

Я взывала о помощи, срывая голос. Но все мои мольбы терялись под потолком. Растворялись в стенах. И не позволяли помочь брату, который навечно замолчал.

Отец пришел спустя несколько часов. Шатающийся, пьяный и злой. Открыл дверь, посветил фонарем, всматриваясь в темноту, в которой я оставила свое сердце, и обреченно вздохнул. Обвел взглядом амбар, увидел меня, исцарапанную и обезумевшую от ужаса, но даже не решил помочь. Не стал спасать сына.

Он посмотрел в мои глаза. Всего секунду. Гребаную секунду, которая ничего не стоила. И в его выражении лица я прочитала только одну эмоцию. Не шок, не ужас. Облегчение.

«Никому ни слова», – бросил он, как бросают кость умирающей собаке. – «Или будешь лежать с ним здесь».

Затем развернулся и ушел. Оставил меня с мертвым братом в летней ночи.

Я сидела в амбаре до утра. Держала холодное безвольное тело брата на руках. И беспрерывно просила Итана очнуться. Открыть глаза и улыбнуться светлой и беззаботной улыбкой. А когда пропели первые петухи во мне что-то сломалось.

Пыль повисает в воздухе густой пеленой застывшего момента, когда я надеваю перчатки и принимаюсь за дело. Стаскиваю в кучу поломанную мебель и перетаскиваю ненужный хлам к люку. Мешки с мусором наполняются молниеносно, что меня даже радует. Чем быстрее закончу, тем быстрее уеду.

Выкинуть.

Все нужно выкинуть.

И навсегда забыть про это место и все, что здесь было.

Но каждый предмет, которого я касаюсь, непроизвольно отзывается в памяти острым отголоском воспоминаний.

Старый кейс с отцовскими охотничьими журналами под перекошенным на одну сторону туалетным столиком. Сломанное кресло-качалка, в котором мама убаюкивала маленького Итана, в темном углу. Один-единственный ящик с игрушками, а в нем: потертые оловянные солдатики, машинка с отвалившимися колесиками, кукла без глаза, которую я всегда ненавидела, и маленький пластмассовый самолетик. Та малость, которой нам хватало с Итаном, чтобы придумывать веселые игры.

Мои пальцы скользят по крышке вещевого сундука, встречая шершавую резьбу цветов. Мама рассказывала, что отец сам вырезал их долгими зимними вечерами, когда еще мог держать стамеску ровно и не пить сутки напролет. В тот момент, по ее словам, они были счастливы и ждали рождение своего первенца. А потом первые запои, увольнение отца из армии, переезд на эту чертову ферму и безнадега, обернувшаяся кошмаром.

Снимаю замок и тяну крышку вверх. Внутри – материальные доказательства распада семьи. Вещи, разложенные на две стопки, пахнут лавандой, розмариновым маслом и горькой тоской.

Вышитые салфетки с инициалами «М.Б.» Крестик ровный, и аккуратный, сразу видно, что работа делалась медленно и долго. Мэри Бойл. Женщина, которая, наверное, когда-то умела смеяться и быть счастливой.

Рубашки отца. Все в клетку и темного тона. Сложены с армейской педантичностью, но пятна на воротах и рукавах выдают его натуру с потрохами. Следы пота и алкоголя въелись в ткань навсегда.

Я методично составляю опись в уме, как всегда делаю на службе, чтобы занять мозг от ненужных мыслей. И складываю все вещи родителей в мусорный пакет. Быстро. Рвано. Судорожно.

Детские рисунки. Двадцать три штуки; нарисованы преимущественно карандашами и в редких случаях фломастерами.

Игрушки. Четырнадцать предметов; степень износа и непригодности для детей слишком высока.

Женские вещи. Всего десять единиц; все аккуратно сохранены.

Мужские вещи. Пятнадцать единиц; следы активного использования.

Статистика неумолима. Мамины вещи береглись, потому что ей не позволялось покупать что-то новое, пока платья, кофты или юбки не станут тряпками. Отцовские же использовались по прихоти, неосторожно и беспечно.

Пальцы натыкаются на дне сундука на что-то холодное. И сжимают знакомый спустя столько лет материал. Пряжка от отцовского ремня почти обжигает кожу, когда я остервенело швыряю ее в мешок. А когда чувствую, что мое терпение на исходе и я готова сорваться и оставить все на своих местах, лишь бы больше не прикасаться к прошлому, то под грудой старых свитеров отца, вижу кожаную папку.

Потертую. С помятыми страницами. И отгрызенными клочками бумаги тонкими крысиными резцами.

На обложке знакомый до боли почерк.

Эмили. Для тебя, когда ты вернешься.

Пальцы дрожат, крепко вцепившись в папку. Грань между копом и дочерью, которая винила себя и злилась на мать, стирается. Слезы непроизвольно наворачиваются на глаза, и я бессильно оседаю на пол, тихо всхлипывая.

Аккуратно открываю застежку. Пахнет мамиными жасминовыми духами, которые она перестала носить после смерти Итана.

Перелистываю первую страницу.

И воздух застревает в легких.

09/15/2014

Сегодня Роберт напился до скотского состояния. Устроил погром на кухне, бил посуду и меня за остывший ужин, а детей за слезы оставил ночевать на чердаке. Снова. Сейчас Роб спит и не слышит, как Эмили успокаивает Итана, чтобы малыш не плакал. А я плачу вместе с ними. Моя девочка… Она такая взрослая для своих тринадцати лет. Я видела, как она смотрела на Роба, когда он ударил меня. В ее глазах была недетская злость. Что-то другое. Холодное. И мне страшно из-за этого.

09/17/2014

Итан рассказал, что хотел бы иметь друга. Такого же, как Стив, который, слава господу, есть у моей девочки. А я не знаю, что ответить сыну, потому что… Мой малыш все равно всегда будет одинок. Что я за мать такая, если не могу защитить своих детей? Кем они вырастут, глядя на мое унижение и затравленный взгляд? Неужели такими же, как и Роб? Нет… Не верю. Такого не будет. Отвага Эмили, моей смелой малышки, сделает из нее хорошего человека. А доброе и большое сердце Итана не даст ему превратиться в отца. Да. Так и будет. Помоги им Господь.

09/20/2014

Я не знаю, что мне делать. Итан настолько нуждался в ком-то, что нарисовал себе друга. Пугало в соломенной шляпе, как из книжки про страну Оз. Но меня пугает, как сын стал меняться… Ближе к вечеру, когда до прихода Роба оставалось немного, я нашла Итана на чердаке. Он сидел в углу, держал рисунок перед собой и разговаривал с ним… Просил защиты. Для себя и своей сестры… Господи,