Октаверум. Сборник хоррор рассказов - Настя Полос

преступления – свежая, медная от крови и яркая от эмоций, выворачивающих кишки наизнанку. Нет. Это зловоние медленного, удушающего, многолетнего разложения. Пыли, плесени и кислого душка, исходящего от стен, когда дом умирает от голода – без жильцов и хозяина.

К черту все. Я не останусь здесь, если не пойму, что в доме безопасно.

Рука тянется к кобуре, когда я задерживаю дыхание, чтобы посчитать до десяти, и расстегивает застежку. Выдрессированная привычка, не раз спасшая мою шкуру и жизни напарников. Но, как только холодный металл обжигает ладонь, нервозность отступает, позволяя профессиональному чутью взять надо мной верх.

От кого здесь защищаться? – шепчет смеющийся голосок, напоминающий интонацию отца. – От теней? От воспоминаний?

Прикрываю глаза, сосредоточившись на биении сердца, и, наконец, делаю шаг. Перебираю пальцами на прорезиненном стволе глока, успокаиваю дыхание и иду вперед.

– Осмотр периметра, Бойл, – сурово приказываю я себе, внимательно оглядывая коридор и проход, ведущий в гостиную. – Внимание. Детали. Намеки. Держи пушку наготове.

Половицы оглушительно скрипят под тяжелыми ботинками. Пыль, поднятая моим приходом, кружится в лучах заходящего солнца, пробивающегося из открытой двери, словно мириады мелких, обезумевших светлячков. И я подмечаю, что в доме, который бросили в спешке, все равно сохранился порядок. Значит, догадка о добропорядочности Картеров была верна. Как всегда – заботились о том, что давно потеряло смысл.

Гостиная. Просторная, с высоким потолком и окнами в желтых рамах. Мебель под белыми простынями, словно трупы под саванами. Старая радиостанция на закопченном камине, на которой мы с Итаном ловили «Голос Америки», сейчас похожа на пустую черепную коробку с неработающими кнопками и поврежденными проводами. И везде, куда бы я ни посмотрела – фотографии. На стенах, над камином, на журнальном столике.

И на каждой пьяные покрасневшие глаза отца, впалые щеки мамы и широкая улыбка Итана.

– Нет. – Отворачиваюсь, опустив голову, чтобы не сломаться окончательно. – Займешься этим потом, Бойл. – Разминаю шею, шевелю плечами, переступаю с пятки на носок. Становлюсь копом, который знает свое дело, и запрещаю себе любые эмоции. Внимание. Детали. Концентрация. – Вперед.

Выхожу из гостиной, но ощущение пустых взглядов на спине сводит лопатки ледяным узлом напряжения. Мотнув головой, отгоняю неприятные чувства и иду дальше. Каждый шаг – это преодоление себя. Каждый скрип доски – выстрел в гробовой тишине, заставляющий сильнее сжимать рукоятку глока.

Но я не сдамся.

Если мама решила вот так попрощаться со мной, то пусть смотрит с небес или ада на то, как ее дочь идет по дому, где всегда царила боль. Пусть наблюдает, как мне, стиснув зубы, приходится бороться с ненавистью, профессионально игнорируя вибрирующие под кожей волны страха. Пусть видит, как ее предсмертное упрямство заставляет меня делать следующий шаг, а потом еще один, пока я продвигаюсь глубже в глотку этого молчаливого, ненавистного места.

Прохожу кухню, кабинет отца и детскую комнату, и с каждым движением во мне закипает не страх, а ярость. Горячая, и одновременно с этим спасительная. На мать, отца, этот дом, ферму, сгнившие ворота и гребаную тишину, которая тянет в темные воды отчаяния. Ярость горит в груди, выжигая остатки слабости, и придает сил, чтобы не отворачиваться от пыльных рам с фотографиями, а смотреть на них прямо. Вызывающе. С ненавистью на дрожащих губах и смелостью, которой я раньше не испытывала здесь.

Смотри, мама. Смотри, как я не сломалась. Смотри, как я пришла, чтобы больше не быть связанной с этим местом.

Тонкий писк позади.

Гулкий удар сердца в груди.

Секундная паника, оголяющая инстинкт самосохранения.

Резкий разворот плеч.

Два точных выстрела.

Звон гильз, отскакивающих от пола.

Обреченный вздох. Но не мой. Чужой.

Тупица! Какая же ты тупица, Бойл!

Глок тяжело повисает в руке. Я смотрю, как в маленькой лужице крови дергается в последнем спазме серая крыса. Ее красные глазки-бусинки медленно закрываются, а тельце больше не двигается.

– Черт! – Остервенело тру лицо и с силой засовываю пистолет в кобуру. – Черт! Черт! Черт!

Надо же было так загнать себя, чтобы потратить патроны на какую-то тварь.

Идеально! Браво!

Крис бы умер от смеха, что я сорвалась, как ребенок, который пугается любого шороха в подворотне. И снова потеряла себя, как профессионал.

Чертов дом. Чертова ферма. Чертова мать! Пусть горит с папашей в аду!

Я быстро иду в кухню, чтобы найти какие-нибудь щипцы и ведро.

Какой на хрен осмотр, когда из мародеров здесь только крысы да тараканы?

– Совсем поехала крышей, – бубню я себе под нос, доставая из-под раковины дырявый таз. Ну, это в любом случае лучше, чем ничего. Выкину грызуна и займусь электричеством и добычей воды. – Крысу… Боже, испугалась крысу, как девчонк…

Я замираю, уставившись в окно над раковиной. Таз выпадет из рук.

Нет.

Кровь стынет в жилах. Дыхание перехватывает.

Я медленно, как во сне, подхожу ближе, стирая ладонью слой грязи и пыли со стекла, все еще не веря в увиденное. Сердце замирает, а потом срывается, яростно колотя по ребрам.

Он.

Посреди поля, заросшего бурьяном и высохшей кукурузы. Под сизым небом. Напротив дома, в котором я не могла найти спасения. Рядом с тем местом, где остановилась жизнь Итана. Там же, где я впервые его оставила, а потом возвращалась ночью, чтобы излить душу.

Саймон.

Мой старый «друг». Мой личный демон.

Он стоит идеально прямо. Ярко-оранжевое лицо тыквы обращено к дому. К этому окну. Ко мне. Дыры-глаза, которые я сама вырезала, смотрят на меня из-под рваной шляпы. Они кажутся неестественно блестящими даже в тусклом, угасающем свете.

Но не это самое страшное.

Десять лет. Дожди, снега, ветра. Вороны и другие птицы. Он должен был сгнить, развалиться, быть поваленным ураганом или выклеван до основания.

Но он стоит, как новенький. Одежда – синяя рубашка отца и старые штаны – выглядит чистой и целой, без дыр. Солома из рук и ног не вылезает клочьями. Веревки с тугими углами на плечах не прохудились.

Он выглядит так, будто я сделала его вчера.

Ледяная волна первобытного страха накатывает на меня, смывая весь цинизм, злость и полицейскую броню. Я чувствую себя снова маленькой беспомощной девочкой, которая прибегала к нему в слезах, просила помощи и делилась болью.

И горькое осознание пробивает насквозь, как смертельный выстрел.

Я смотрю не просто на пугало.

Я смотрю на свое прошлое. На самую невозможную и необъяснимую ошибку в жизни.

И это меня пугает до чертиков.

Тяжело выдохнув, я сажусь на стул и оглядываю кухню, на которой закончила мнимую уборку после гостиной. Деревянная столешница не блестит, конечно, но уже не такая пыльная, как три часа назад. Круглый стол, где всегда стояли восковые свечи и ваза с полевыми цветами, завален вымытой посудой и до блеска начищенными столовыми приборами, а посередине стоят три выпитых бутылки пива. Словно насмехаются над моим безвыходным положением.

Холодильник размеренно шумит, перебивая неспокойные мысли, и подтекает под дверцей.

Кап. Кап. Кап.

Лужа на подметенном полу расходится в разные стороны, но у меня настолько нет сил, что я просто смотрю на это и тяжело вздыхаю. Плевать. Завтра разберусь. Одну ночь продукты выдержат и в таком состоянии. Хорошо хоть, что электричество с водой есть, иначе бы я не пережила здесь больше и минуты.

Я тянусь за четвертой бутылкой, открываю ее брелоком от ключей и жадно пью. Теплое, почти горькое пиво неприятно просачивается в желудок, но без этого дешевого допинга я не справлюсь. За окном густая, бархатная тьма, а впереди еще ванная и хотя бы кровать, на которой нужно сменить протухшее за десять лет постельное белье.

Осушив половину бутылки, упираюсь взглядом в телефон, висящий на стене возле входа на кухню. Позвонить Картерам слишком заманчиво, особенно учитывая, какая липкая и навязчивая нервозность преследует меня с тех пор, как я избавилась от Саймона. Пальцы горят и ноют от десятка мелких заноз, которые я засадила, выдирая из земли обветшалый, почти сгнивший черенок лопаты. А тот кислый, медный привкус тошноты, осевший на языке, пока я волокла его