Короткое пребывание в Аду - Стивен Л. Пек

Когда я объяснил свой побег, падение и попытку попасть на книжные полки, он был вдвойне удивлен.

- Я часто думал о том, чтобы прыгнуть и найти дно. Но я, наверное, никогда не был уверен, что дно существует - знаете, всегда были те, кто говорил, что его нет.

Он никогда не слышал о дайритах, чему я был рад. Их влияние было настолько глубоким в моем районе библиотеки, что я боялся, что оно распространилось повсюду. Когда я объяснил их взгляды, он покачал головой с удивлением и печалью.

- Значит, вы оттуда, сверху. Вы падали что, семь, может быть, десять дней. Со скоростью более ста двадцати миль в час. Вы действительно проделали немалый путь. Я завидую вам. Это более тридцати тысяч миль. Ничего себе, а верхний этаж еще выше. Кто бы мог подумать?

Я улыбнулся.

- Я тоже думал, что к этому времени уже достиг бы дна.

Как было принято в Аду, мы обменялись историями наших жизней на земле, нашими приключениями в Аду и другими рассказами, которые помогали коротать время в этой бесконечной загробной жизни. За ужином он познакомил меня с восхитительным корейским блюдом из нарезанной говядины, пельменей и имбирного соуса. Иногда я буду напоминать себе об этом блюде.

- Какую книгу вы нашли? - спросил я.

Он улыбнулся и достал ее.

- Я нашел ее на семь тысяч триста двадцать втором этаже вниз от начала, - сказал он, что ничего не значило для меня, так как его "начало" явно отличалось от моего. Он открыл книгу на странице, которую отметил салфеткой, и протянул мне. Я был ошеломлен. Там было написано:

"Дыхание, приходит ко мне всплесками радости. Камни изрыгнули кровавых червей, изношенных докрасна проходящими узорами соли. Зачем сигнал wu8&xxKJOPOlns;kkk;"

Я никогда раньше не читал в библиотеке ничего столь глубокой ясности. Слезы покатились по моему лицу, и я поднял взгляд на него с благодарностью.

- Прекрасно, не правда ли? - сказал он.

- Это два грамматически правильных предложения! В них есть смысл. Это самое удивительное, что я когда-либо видел. Это поэзия. - Я обезумел от радости. Я обнял книгу, поцеловал обложку и благоговейно, хотя и не без сожаления, вернул ему.

- Спасибо, - сказал я. - Вы дали мне надежду, которой у меня не было долгое время.

Он кивнул и без единого слова направился к ближайшей лестнице и начал спускаться.

Он сказал мне, что большая группа людей находится примерно в трех неделях пути прямо вверх. Войдя в ту же лестницу, по которой он только что начал спускаться, я начал подниматься.

У меня было много времени для размышлений, пока я поднимался по лестнице за лестницей, этаж за этажом. В основном я думал о Рейчел. Я беспокоился, что после всего этого времени она все еще может падать. Или, возможно, она сбежала, как я, но как я смогу найти ее, если она сбежала? Если я снова начну падать, я могу пролететь мимо нее ночью и больше никогда не найти. Может быть, я уже прошел мимо нее? Впервые с момента моего прибытия я снова подумал о молитве. Мне нужна была помощь, далеко превосходящая то, что я мог контролировать, и молитва казалась единственным доступным мне средством. Но кому мне молиться? Этому Богу зороастрийцев? Богу, который отправил бы меня в такое место? Какую помощь Он мог бы оказать (если Он - это "Он")? Я не знал. У меня не было способа узнать.

У меня была смутная надежда, что люди за тысячи миль внизу от тех групп, что я знал, будут отличаться от тех, кого я уже знал (особенно от дайритов). Как бы я обрадовался встретить кого-нибудь из Африки или Азии. Кого-то с другой историей. Бесконечное однообразие всех, кого я знал, каким-то образом смешивалось с однообразием этого Ада. Те же комнаты, те же перила, те же киоски, те же спальни с теми же ванными, те же таблички, тот же ковер и бесконечные стеллажи книг в одинаковых переплетах - все это, казалось, соответствовало однообразию людей: все белые, все американцы, все умерли между 1939 и 2043 годами, одни и те же взгляды, одни и те же стрижки, одни и те же сводящие с ума привычки. Однородность повсюду, бесконечно простирающаяся в вечность однообразия.

Я осмелился предположить, что, возможно, я попал в новую часть библиотеки. Может быть, здесь содержатся китайцы! Может быть, я встречу араба из пятнадцатого века! Но в глубине души я знал, что этому не бывать. Книги, напомнил я себе, полны латинских букв. Но, возможно, я встречу кого-то из Германии. Но ведь нет умлаутов. Из Англии? Возможно. Но, как я боялся, определяющей чертой этого Ада была его неумолимая униформность, отсутствие разнообразия. Если в конце этого есть рай, он должен быть наполнен великим разнообразием, возможно, множеством разумных видов, разбросанных по вселенным. Да, рай будет таким же полным различий, как Ад - однообразия.

Пока я поднимался, я думал о горах и лесах, которые помнил по своей жизни. Я думал о сложной структуре кутикулы муравья. Как нежна песня птицы, приютившейся в переплетенных ветвях высокой сосны, льющаяся в прохладное утро. Я думал о застегнутых на замок перьях воробья и о его узорчатых цветах, полосатой крапчатости грудки, о его крошечных лапках, обвивающих шершавую коричневую кору, потрескавшуюся и изборожденную, дающую опору этим крошечным когтистым лапкам. Я бы отдал все, чтобы увидеть здесь хотя бы таракана. Его бы приветствовали как сокровище, которое невозможно купить за выкуп короля. Увидеть его шесть ног, расходящихся от грудного отдела, стоило бы очереди в тысячу лет. О его тонких многосегментных антеннах слагали бы песни. Его крылья вдохновили бы на такую поэзию, что люди плакали бы десятилетиями.

Но здесь, глубоко в Аду, не было ничего, что могло бы сравниться с таким чудом. Нам было отказано в таких всплесках разнообразия. Наши попытки музыки были всего лишь тенью того, чем мы наслаждались на земле, но даже больше, чем музыку, мы тосковали по