Лакомые кусочки - Эйб Мосс

пробудились от невероятно освежающего сна. Они степенно собирали предметы для следующей части ритуала. Сняли с одной полки коллекцию банок. С другой – деревянный ящик. Вытащили из шкафа инструменты – топорик, несколько примитивных плоскогубцев, целый набор ножей, несколько наборов зажимов и булавок – и разложили все это на окровавленном столе рядом с безжизненным телом Элизы.

«Не безжизненным, – подумал Эван. – Она все еще жива».

Время от времени ее тело жутко содрогалось, как бывает во сне. Вот только глаза у нее были почти открыты и взгляд упирался в крышу хижины. Изредка Элиза моргала.

Собрав все инструменты, двойники принялись за нее.

Сначала они сняли с Элизы одежду. Затем открыли банки и коробки. Один оттянул трепетавшие веки Элизы, а другой потянулся к ней изящно изогнутыми щипцами – потускневшим инструментом, название которого Эван не мог угадать, но который идеально подходил для того, чтобы захватывать скользкие предметы и разрывать тонкие соединения, что их удерживали…

«Стоп».

Эван старался не смотреть. Он заметил, что остальные делают то же самое, хотя никто из них не мог удержаться и не бросать время от времени мрачный взгляд на существ, которые собирали свой «урожай». Украдкой взглянув и на Конни, Эван обнаружил, что она смотрела прямо на тварей, совершенно без страха, с каким-то жаром в глазах. С презрением.

Если бы Эван не знал ее так хорошо, этот стойкий интерес, возможно, встревожил бы его.

Когда он снова оглянулся на стол, Элиза была еще более выставленной напоказ, чем прежде. Похожая на его мать Ева складывала на край стола толстые, бледные складки отделенной кожи. Другое существо склонилось над открытым ртом Элизы с парой блестящих, сверкающих…

Эван отвел взгляд. И закрыл глаза, чтобы не видеть эту сцену. Но по-прежнему слышал тихий стук зубов о дно стеклянной банки.

Что-то коснулось его. Это Конни протянула руку сквозь прутья. Эван с благодарностью взял ее ладонь в свою. Затем опять закрыл глаза и просидел так, ему казалось, очень долго. Он пытался отфильтровать звуки, сосредоточившись лишь на плаче своего брата, погружавшегося в тихое оцепенение.

Эван снова открыл глаза, лишь когда с другого конца хижины донесся какой-то шум. Мэл, теперь самый уродливый из существ, сердито зарычал, направляясь к одному из окон, за которым Эван мельком заметил спрятавшегося снаружи наблюдателя.

– Убирайся отсюда! – выплюнул Мэл, размахивая тесаком. Ребенок сидел там на корточках, пока Мэл не оказался у самого подоконника, угрожающе вскинув свое оружие. – Гадина, попрошайка!

Он замахнулся тесаком во тьму, но не ударил. Ребенок в мгновение ока исчез из виду.

– Ждет объедков, как бездомный пес… – пробормотал Мэл. Возвращаясь к столу, к телу Элизы, он лениво взглянул на клетки и заметил, что пленники наблюдали за происходившим, – А вы на что смотрите?

Каждый потупился, опустил глаза и голову. Конни изучала свою раненую руку, лежавшую на коленях, осторожно поглаживая большим пальцем покрытую гематомами ладонь. В соседней клетке мать Эвана что-то бормотала под нос. Ее глаза были широко раскрыты, она безучастно смотрела в пол, губы ее тихо шевелились. Судя по всему, она была не в себе. Внезапно Дженис зажмурилась и, покачав головой, скривила губы в злой гримасе.

– Зачем мы вообще приехали? – прошептала она так громко, что ее услышали все. – Нашим детям плевать на нас… на нашу годовщину… на все, что не касается их, их, их…

– Дженис, – произнес Джереми. – Все тебя слышат. Возьми себя в руки.

– А мне какое дело? – выпалила она. – И что с того, что они меня слышат? Мои дети меня даже не любят! Честно говоря, я бы не удивилась, узнав, что им безразлична смерть их отца…

– Моя жена умерла, – вмешался Майлз. – Моя жена…

– Ой, ради бога, Майлз, всем плевать на твою жену-авантюристку, – огрызнулась Дженис. – Она тебя даже не любила. По-настоящему. Ты единственный, кто этого не понимает…

– Господи Исусе, Дженис, – сказал Джереми.

– Ой, оставьте меня в покое! – Дженис закрыла лицо руками и разрыдалась.

– О чем ты там? – крикнула Ева с другого конца хижины. – Заткнись, черт возьми. Пока не разбудила…

Договорить она не успела – ее слова потонули в оглушительном, но отдаленном вое. Звук шел сквозь половицы, откуда-то снизу. А когда он затих и наступила жуткая тишина, Ева яростно ударила кулаками по столу и пронзила в пленников взглядом, будто кинжалом.

– Смотрите, что вы натворили! Полные идиоты.

Она вихрем пронеслась вокруг стола, и только сейчас Эван заметил на полу внушительный валун. Среди остального бардака и разбросанных по комнате вещей на него легко было не обратить внимания. Ева обеими руками оттащила валун с места, затем поддела пальцами плоскую ручку люка. С усталым кряхтением подняла его, не раздумывая, спустилась по потайным ступенькам и исчезла.

– Лучше бы вам самим решить, кто первым с ним встретится, – прохрипел Мэл из-за разделочного стола. – Теперь его уже не уложить спать. По крайней мере, пока он не выдохнется.

С пугающей решимостью – и подозрительно внезапным возвращением рассудка – мать Эвана уняла слезы, рванулась к соседней клетке и заявила:

– Это должна быть она, – кивнув в сторону Конни.

– Что? – спросил Эван. – Ты сейчас серьезно?

– Она единственная не член семьи, – пояснила Дженис. Затем, чтобы подчеркнуть свою мысль, повторила: – Не. Член. Семьи.

– И давно ты ценишь семью? – парировал Эван.

– Никогда не ценила, – резко ответил Майлз. Слепой и охваченный горем, он с явным презрением всматривался в их клетки. – Это правда…

Едва перестав рыдать, мать снова перешла на крик.

– Как вы можете быть так жестоки ко мне! – выла она. – В такое время! Мои собственные дети…

– Ты что, с ума сошла? – у Эвана кровь в жилах закипала. – Ты вообще себя слышишь?

– Неблагодарные, – продолжила она. – Все вы!

Райли, восстав из могилы, созданной ее волосами и коленями, усмехнулась:

– А за что же мы, собственно, должны быть благодарны?

– Никого из нас здесь бы не было, если бы не ты, – добавил Майлз.

– О, так теперь это все моя вина? – спросила Дженис. – Вы хоть представляете, сколько мы с отцом в вас вложили? Бесконечные терапевты, консультанты, реабилитационные центры. Как насчет твоего последнего пребывания в оздоровительном центре, Райли? А? Это место, знаешь ли, недешево обошлось. Все они недешевые. И у тебя хватает наглости спрашивать, за что ты должна быть благодарна?

Эван наблюдал, как лицо матери изменялось прямо на глазах: губы дрожали, веки покраснели и трепетали.

– Как ты смеешь? – продолжала она. – Как ты смеешь, Райли Диана Колдуэлл! И ты, Майлз. И ты, Эван! Мы только и делали, что давали нашим детям самое лучшее, и