Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

этом непонятном убежище нельзя было даже сесть, максимум перевернуться с боку на бок и приподняться на локтях. Страшное подозрение быстро переросло в уверенность: я лежал в могиле. Точнее, в со́пам на савынкане.

Быть погребенным заживо в мои планы не входило. Слава богам, что здесь хоронили таким необычным способом – в традиционном месте упокоения, под землей на двухметровой глубине, я бы давно уже задохнулся, а даже если и нет, все равно выбраться оттуда не было бы ни малейшей возможности. Здесь же достаточно сломать или расшатать не особенно прочную деревянную конструкцию – и я на свободе. Правда, ресурсов на такие подвиги не было совершенно: тело казалось словно чужим и тяжелым, как камень, напрочь отказывалось подчиняться командам мозга, но я не сдавался и раз за разом наносил по доскам слабые тычки кулаками, ногами и даже головой.

Между тем снаружи, кажется, начало что-то происходить, или просто слух наконец восстановился полностью и стал воспринимать более широкий спектр звуков. Послышались чьи-то мягкие шаги, тихие неразборчивые разговоры, треск огня и, кажется, козье блеяние. Я попытался позвать на помощь, но из моего горла, к сожалению, вылетел лишь сдавленный сип, немногим громче мышиного писка.

Вдруг где-то совсем рядом ударил бубен, еще и еще. Бум, бум, бум-бум, бум, бум, бум-бум. Темп нарастал, на заднем плане зазвучал сухой костяной перестук, к нему присоединилась атональная мелодия флейты и чьи-то гортанные выкрики, подхваченные многоголосым хором, затянувшим монотонную ритмичную песню на чужом языке, в котором периодически попадались смутно знакомые слова. Заскрежетало железо о железо, словно очень медленно затачивали нож, взвизгнуло и захрипело в предсмертной агонии какое-то живое существо, а затем внезапно что-то прошуршало по крыше и в глухую тьму моего тесного узилища ворвался свет, показавшийся с непривычки ослепительно ярким. Это отворилось незамеченное ранее крохотное окошко в дощатой стене, и протиснувшаяся в него человеческая рука протянула мне кусок чего-то влажного, липкого и умопомрачительно пахнущего свежей кровью:

– Ешь, друг, поправляйся. Вставать пора.

Я вцепился в мясо зубами, словно голодный пес, и с каждым движением челюстей чувствовал себя все лучше и лучше. Силы стремительно возвращались ко мне, и даже не жуя проглотив последний кусок вместе с костью и кожей, я с легкостью отшвырнул прочь показавшуюся не тяжелее листа фанеры деревянную крышу, которая на самом деле даже не была как следует закреплена, и сел, ошалело вращая головой и оглядываясь по сторонам. Тут действительно было на что посмотреть.

Все было точно так, как в моих снах: освещенная множеством факелов поляна посреди леса, окруженная величественными кудлатыми елями и усеянная домовинами наподобие той, из которой я только что выбрался. Только моя была новой, а большинство остальных – замшелыми и прогнившими, однако кое-где желтели пятна таких же свежих сосновых досок, а в некоторых местах среди них угадывалось чье-то шевеление. Неподалеку из земли торчал кол с насаженной на него отрубленной головой, в искаженных чертах которой я с содроганием узнал Миху, а немного в стороне горел большой костер, освещавший группу людей, столпившихся вокруг него и приплясывающих под звуки бубна, в который бил высокий худощавый старик в меховом одеянии. Еще с полтора десятка фигур, возившихся с могилами, виднелось в разных концах савынкана, а прямо передо мной стоял, улыбаясь во весь рот, давно сгинувший приятель – Виктор Чернецов.

– Ну, здрав буди, Игорь Батькович. А я все ждал, когда ты наконец к нам в Янкылму пожалуешь.

– П-привет, – заплетающимся языком пробормотал я, с трудом восстанавливая функции речи, и попытался было резко вскочить на ноги, но переоценил свои возможности и неуклюже шлепнулся обратно.

– Осторожнее, – предупредительно вскинул руку Виктор, – бегать и прыгать ты сможешь не сразу. Все-таки больше месяца тут пролежал.

– Что?! Как больше месяца? – у меня аж отвисла челюсть, к такому повороту я не был готов.

– А что нам было делать? – виновато развел руками собеседник. – Ты тогда… Ну… В общем, перестарался немного. Съел сразу столько, что впал во что-то вроде, хм, гибернации. У нас такое случается иногда. Ну, мы с Матвеем тебя в домовину и положили.

– Ничего не понимаю, – схватился я за голову, – что съел? С каким Матвеем? Как так в домовину?

– Что-что, – проворчал, приблизившись к нам, тот самый камлавший у костра старик, – дружка ты своего съел, этого, с ружжом, который тебе дырку в пузе сделал. Так разорвал, что иной медведь позавидует. В домовину положили, чтобы отлежался, передохнул, мы все там отдыхаем время от времени. А Матвей – это я, стало быть. Бобылев Матвей Павлович, собственной, так сказать, персоной. Мы же с тобой соседями были, запамятовал уже, что ли?

Он откинул с головы расшитый многочисленными металлическими украшениями капюшон, и я узнал деда Палыча. Вот, значит, как его звали на самом деле.

– Палыч! Так ты не умер?

– Умер, – кивнул дед, словно это было само собой разумеющимся. – Я уж и не помню, сколь годов прошло с тех пор, вроде еще при Хрущеве первый раз было. Так ведь и ты, Игорек, умер.

– Что… Что ты имеешь в виду? – прошептал я, похолодев не столько от самих слов, сколько от того, что он говорил об этом совершенно обыденно, как будто речь шла о погоде на прошлой неделе.

– Ну, помнишь, в июне корня какого-то наелся и в лес убежал? – ухмыльнулся старик. – Вот тогда и отмучился – отравился, видать. По лесу-то ты уже мертвый шарахался.

– Ага… – глубокомысленно протянул я, изображая мыслительную деятельность, хотя под черепом вновь воцарилась знакомая космическая пустота. На самом деле, давно уже было понятно, что со мной что-то не так. Одно из двух – либо я сейчас лежу в психбольнице, привязанный к кровати, и пускаю слюни, а все происходящее вокруг существует лишь в моей голове, либо действительно уже покинул этот свет. По крайней мере, это объяснило бы всю сюрреалистичность событий прошедшего лета, а заодно и мое пробуждение на кладбище.

– Так что же, это и есть загробный мир? – спустя пару минут молчания наконец проговорил я, кивнув на окружавшие нас домовины, темные деревья, воткнутые в землю факелы и маячившие за ними силуэты.

– А, – махнул рукой Матвей, – загробный, не загробный – какая разница? Мир, внучек, один и тот же – что для живых, что для мертвых. Только видят его все по-разному и живут как умеют. Ладно, заболтались мы с тобой что-то. Давай вставай помаленьку, да домой пойдем.

– Домой? – грустно усмехнулся я. – А где он сейчас, мой дом?

– Как это