Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

этом подвале нет окон. Никакого освещения, кроме мерцающих ламп дневного света над головой. Вечно включенных. Вечно недосягаемых. Как и дверь. Стены. Множество острых и причиняющих боль предметов.

Все остальное, что они скрывали от мира.

Я просыпаюсь на холодном бетоне, держа лицо как можно дальше от водостока, насколько позволяют цепи. И мое лицо пылает от тлеющей боли, словно от миллиона укусов крошечных насекомых. Я трогаю его ватными руками, но от этого становится только хуже.

Я пытаюсь что-то сказать, но больше не могу.

Я слышу ее смех, когда она поднимается обратно по лестнице. И этот звук, как ничто другое, снова вызывает жгучие слезы. Ничего, кроме смерти, не сможет спасти мою душу от отчаяния.

- О, бедняга, – говорит она. – А вот это забавно!

А потом я остаюсь наедине со своим горем, корн-догом и болью.

Жаль, что я не могу точно вспомнить дату. Двадцатое с чем-то августа этого года. Было жарко, могу вам сказать. Так жарко, что у меня потек грим. Я был в перерыве между выступлениями, вышел покурить на задний двор, когда подошел этот парень и сказал:

- Привет.

- Привет, – сказал я в ответ, не глядя по сторонам, осматривая полупустую парковку.

В тот день народу было немного. Бизнес был в упадке уже много лет, и лучше не становилось.

- Ты принимаешь наркотики? – сказал он, и это привлекло мое внимание.

Я уже больше недели доедал свой последний грамм каннабиса. Роб все твердил, что обязательно раздобудет что-нибудь в следующем городе, но этого так и не происходило. Мы были в нескольких днях пути от судебно-медицинской лаборатории в Мичигане.

- Ты говоришь о травке, верно? – сказал я.

- Я говорю обо всем, что ты хочешь.

Он ухмыльнулся, показав ужасные зубы. Он был похож на тощее пугало баскетболиста средней школы, который увлекся крэком, а потом проснулся десять лет спустя в той же футболке.

Все опасения, что он может быть полицейским под прикрытием, тут же улетучились. Просто еще один местный неудачник, который работает с нами так, как мы работали с ними.

- Ну, черт возьми, – сказал я, – я бы не отказался перекурить.

Он достал из кармана косяк.

- Фургон вон там, если не возражаешь.

Я оглянулся и увидел несколько припаркованных машин в радиусе ста ярдов.

- Это круто. Заценим.

И мы отправились в путь.

Странно, насколько отчетливо я помню тот последний переход по грязи и гравию. Как громко все звучало. Насколько обостренными были мои чувства. Я как будто уже был под кайфом, когда шел рядом с ним, солнце падало под таким углом, что его высокая мужская тень накрывала меня. Как будто его улыбка внезапно стала моим зонтиком. Помню, я подумал об этом и слегка развеселился.

Но испугался ли я? Ни капельки. Я просто пожалел, что на мне не было другой обуви, другой одежды, что я был одет для работы. Не хотелось, чтобы меня ждали неприятности по возвращении. Не нужно было, чтобы кто-то лез не в свое дело. Когда я огляделся и никого не увидел, то подумал только:

"Слава богу".

Мы прошли мимо одного фургона, подошли к другому, его разбитая передняя решетка была направлена в нашу сторону. Это вселило в меня надежду, но мы шли рядом с ним, не останавливаясь и не сбавляя скорости. Следующий фургон был в добрых пятидесяти ярдах от нас. Я начал беспокоиться.

- Я вернусь через пятнадцать минут, просто для ясности, – сказал я.

- Ага, – сказал он, когда мы подошли к задней части фургона.

Я услышал, как он остановился, за долю секунды до того, как это сделал я.

И вот она стоит у открытой задней двери.

Я обратил внимание на ее обесцвеченные светлые волосы, топ на бретельках оттопыривающегося силуэта, обрезанные джинсы длиной до колен. Увидел ямочки на ногах и живот, раздутый от пива, который почти соперничал с ее грудью. Увидел броский макияж "шлюхи из трейлера", красные губы, такие огромные и грубо нарисованные, что они сами по себе выглядели как клоунские. Увидел ее дурацкие татуировки.

Но больше всего я заметил ее ужас при виде меня. Безумный блеск в ее глазах.

- О Боже! О Боже! ВЫРУБИ ЕГО, ДЖЕРРИ! – закричала она.

Это он и сделал. Сзади.

Это был мой последний взгляд на небо.

"Я тебя не боюсь..."

Мир вернулся ко мне, черный и холодный, наполненный болью и чем-то еще похуже. Я почувствовал это еще до того, как коснулся пола, услышал слабый звон металла так близко от своих ушей. Я почувствовал это в своих костях, как будто они проснулись первыми.

"Тебе больше не удастся меня напугать..."

Это чувство было обреченностью.

Оно появилось у меня еще до того, как я открыл глаза, увидел резкий стробирующий свет и снова зажмурился. Оно проникло в мои кости еще до того, как я почувствовал сырость, вкус бетона и пыли на языке.

- С тех пор, как я была маленькой, – бубнил голос этой женщины, становясь все отчетливее, когда я пришел в себя, – я боялась тебя. Я не могла даже пошевелиться, я чувствовала себя такой беспомощной и напуганной...

Я застонал и пошевелился, почувствовал рывок и тяжесть, зажимы крепко сжимали мои запястья.

- Я просыпалась от ночных кошмаров, и ты был рядом. Все еще был там. Как будто сон вырвал тебя из себя, оставил висеть над моей кроватью. Глядя вниз. Смотреть на меня сверху вниз и смеяться.

- О, нет, нет, – прохрипел я, скорее рефлекторно, чем намеренно.

- Но те времена прошли. Так больше не будет.

Я открыл глаза и увидел оковы на своих рукавах в горошек. Увидел блестящий красный выступ сжимаемого шарика на кончике своего носа.

И все стало до ужаса ясно.

- О, нет, нет, нет, – сказал я, с грохотом поднимаясь.

Я поднялся только на колени, прежде чем цепи натянулись и дернули меня обратно. Я огляделся. Увидел цепи. Увидел прутья своей клетки.

Увидел, как девушка отшатнулась, когда я наконец повернулся к ней лицом.

- Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ! – взвизгнула она своим детским писком, хотя ей было не меньше тридцати.

- Нет, нет, нет! – крикнул я в ответ. – Да ладно! Ты, должно быть, шутишь! Я имею в виду, что, черт возьми, я сделал?

- О, ты знаешь, что ты сделал!

- Я ничего не