Его вера - твоя смерть - Софи Мур

и пресса буквально наперебой делала фотографии меня и других священников. Мой взгляд остановился на Бенедикте. Он сидел в первом ряду в дальнем конце, и, не дрогнув, провел рукой по своим седым волосам. На долю секунды его отвлекла маленькая девочка, бежавшая к матери рядом со скамьями.

Ты, жалкий ублюдок!

Мои пальцы небрежно потянулись к карману, где лежала фотография моей сестры.

— А теперь давайте вместе примем кровь Иисуса, чтобы Его благость и милость сошли на нас!

20 Нора

С кафедры я наблюдала, как раздавали бокалы с красным вином и хлеб прихожанам и духовенству. Так много их в одном месте… Меня затошнило. В тот момент, когда Бенедикт вошел в церковь, меня накрыла сильная паническая атака, заставив меня упасть на колени.

Теперь я дрожала, присев на дерево, и смотрел через край маленькой капсулы, которую мне нужно было покинуть, как только начнется вступительная речь для прихожан. Это означало, что кто-то должен будет подняться сюда и включить проектор. Но я понятия не имела, хватит ли мне сил встать на ноги к тому времени. При виде этого монстра все внутри меня завяло, как умирающие растения. Как он украдкой оглядывался, как его мысли были заняты детьми, и этот взгляд… как у хищной птицы, более чем способной налететь на меня и разорвать мою оболочку на куски, в то время как мои внутренности, благодаря ему, уже были в руинах. Он постарел, но его мерзкая злоба не уменьшилась; Я чувствовала это так отчетливо, что кровь застыла в жилах.

Успокойся, Нора! Ты хотела прийти сюда! Ты хотела увидеть его! Это важно для тебя. Так что дыши и смотри!

Альма отказалась войти в церковь. Она восприняла это шествие как личное нападение на меня и не могла поверить, что я вообще это одобряю. Я сказала ей, что это единственный способ осмыслить произошедшее; она же посчитала это чепухой и выпалила несколько фраз на провинциальном норвежском, которые, вероятно, никто, кроме неё самой, не понял.

Отсюда я видела Майю, стоящую в углу у алтаря и всё время смотрящую на Айзека. Пока он ел, говорил, пил, постоянно. Неужели они двое о чем-то договорились?

— Теперь мы переходим к представлению наших прихожан. Майя, ты бы…

Айзек поставил свой стакан на алтарь и прочистил горло.

Задыхаясь, я искала дверь, через которую вошла до того, как Акселя зарезали… прямо там… Образы пронеслись по моим синапсам, как молния. Давай! Поднимайся со своей травмированной тушкой, давай!

Застонав, я натянула капюшон свитера на свои рыжие волосы и подождала немного, пока большинство из них не отвлеклись, пожевывая хлеб и болтая. Тело Христа… кровь Христа… что не так с этими христианами? Почему они пожирали останки Иисуса и чувствовали себя могущественными из-за этого? Это какой-то очень древний зомби-вирус? Пресса почти сходила с ума от фотографий и интервью. Они были наиболее сосредоточены на епископе, который терпел все это с ангельским терпением. Эта ряса… Лунд всегда носил ее в интернате, чтобы обманывать нас, детей.

Посмотрите, какие замечательные подарки вам принес Санта!

Мой взгляд медленно Я вернулась к нему, и всё моё существо наполнилось чистой, глубокой ненавистью.

Глубоко вдохнув, я схватила брелок и уставилась на флешку.

Сделай это, Нора! Просто сделай это! Это была твоя цель. Здесь пресса, и все окрестные города. Все должны знать. Просто смотреть, как он умирает, недостаточно. Он должен сломаться.

В этот момент проектор рядом со мной включился, и голос нашего деревенского старейшины, Хаакона, весело разнесся по церкви:

— Наш Готапт — такое оживленное место, полное молодых душ, что я, наверное, доживу до 115 лет, если не выберусь отсюда в ближайшее время.

Майя включила его с помощью пульта, и в ту же секунду мой взгляд встретился со взглядом Лунда.

Как бешеный серый ласка, он смотрел на меня прищуренными глазами, заставляя все сухожилия в моем теле замереть.

Его губы сложились в слово «Нора», и одно лишь воспоминание о его голосе вызвало у меня реакцию «бей или беги». Я снова почувствовала себя той маленькой девочкой, которая считает до десяти под кроватью. Я почувствовала тот детский страх перед ним, то отвращение, и теперь меня охватило новое, свежее чувство. Чувство, которое пронеслось по каждой клетке моего тела и взорвалось пронзительным ревом за моей грудью: Месть!

Я хотела мести!

Айзек поднял на меня взгляд с алтаря и мгновенно прочитал мое выражение лица. Его глаза расширились, когда Лунд начал медленно продвигаться ко мне сквозь толпу, его взгляд был полон ярости, а движения — решимости.

— Ты жалкий ублюдок, — пробормотала я сквозь зубы, думая обо всех фотографиях в сундуке Айзека и об образе его сияющей сестры. Лив…

Я поспешно расстегнула цепочку и засунула флешку в гнездо. Рождественская елка загорелась множеством светодиодных цветов, и затем на ней начали воспроизводиться видео.

Перед всей церковью и всеми репортерами.

Бенедикт Лунд замер, осознав происходящее, и шепот вокруг нас становился все тише и тише, пока наконец не затих.

"Бенедикт Лунд разрушил мою жизнь. Я училась в католической школе-интернате для девочек. Меня зовут Сесилия Петерсен. Мне приходилось часами сидеть в ванне с ледяной водой, если я не успевала помыться, и жевать и глотать кусок мыла, если я ругалась. Если я опаздывала на занятия, монахини били меня палкой по голеням, пока они не становились синими".

"Дольф Лундерсон. Бенедикт Лунд натравил на меня собак, когда я пыталась сбежать к матери. Он так сильно меня избил, что мне потребовалась экстренная операция, и теперь мое тело полностью изуродовано".

"Сина Сеймунд. Моя сестра умерла в школе-интернате Бенедикта Лунда. Мне не разрешили увидеть ее тело перед похоронами. Мне сказали, что она упала с лестницы из-за своей неуклюжести. Я в этом сомневаюсь и до сих пор ищу покоя и правды. Ради нее и ради нашей семьи".

Показывали одно признание за другим; некоторые плакали.

Репортеры неустанно направляли свои камеры на экран.

— Я Нора Олсен.

Одним плавным движением я сняла капюшон с головы.

— И я свидетельница из первого ряда. Я тоже стала жертвой Бенедикта Лунда в детстве. Он ненавидит детей всем сердцем. Все они — цитирую — грязные, недостойные маленькие мерзавцы для него, и он всегда вымещал свою ненависть при любой возможности.

Рой пчел снова стал громче, и я изо всех сил пыталась перекричать его:

— Много лет я не могла войти в церковь; я страдаю от панических атак, кошмаров и бреда.

Лунд оскалил зубы и