Заброшенный лагерь - Влад Райбер

Даже когда отец просто сидел в кресле, уставившись в стену, его мозг работал на полную катушку.

— Я не могу остановиться думать. Вот смотрю на обои, вижу, как линии переплетаются, образуя всякие узоры, и думаю, думаю, думаю, — бормотал он, словно разговаривая сам с собой. — Почему линии переплетаются именно так? А не по-другому? Какая разница, какой узор? Он ведь мог быть другим.

Я не понимал, что он имел в виду. Для меня это были просто обои, а для него — некое зрелище, заставляющее думать о его бесконечных вариациях. И одновременно о бесполезности своих размышлений.

Сверху доносились громкие голоса. Соседи затеяли ссору. И отец тут же принялся думать вслух:

— Зачем они так ругаются? Почему не могут жить мирно?

Я нервничал, поэтому ответил грубо:

— Пап, их двое, а ты не можешь ужиться сам с собой.

Отец ответил:

— А ведь ты прав! Да! Я не могу ужиться сам с собой в своей голове!

Похоже, он, вечно погружённый в дела, просто не научился контролировать поток мыслей во время одиночества. У него за всю жизнь не было такой возможности.

В комнату влетела муха. Отец взял мухобойку.

— Да сядь ты нормально, чтобы я тебя убил!.. Во, молодец!

— Зачем они так бесцельно тратят энергию? — говорил мой батя, глядя на убитую муху. — Какой в этом смысл? Она просто летала впустую, выписывая круги по комнате. Зачем? У нее нет цели, нет задачи, нет ничего.

Я не знал, что ему ответить. В его глазах читалась не просто грусть, а глубокое отчаяние. Он не мог сидеть один на один со своими мыслями. Они его мучили и не давали покоя.

— А ведь я никогда в жизни не задумывался, что убиваю мух только потому, что они меня раздражают, — сказал он, положив мухобойку на тумбочку. — Но зачем я сейчас об этом думаю? Какой-то вечный бред в голове.

Вот почему отец старался хоть чем-то себя занять и попросту заедал свои угнетающие мысли.

Он приходил из магазина, таща за собой здоровенные сумки, битком набитые продуктами.

Колбаса, сыр, хлеб, сдобные булки, пельмени, вареники, майонез, сметана, шоколад, консервы, чипсы, газировка, мясо и прочее.

Батя просто хватал с полок всё, что видел, приносил домой и съедал почти сразу.

Он ел, даже когда готовил. Помешивал густой бульон в кастрюле и пихал в рот плавленые сырки. Один выпал из скользких пальцев и шмякнулся прямо на пол. Папа молча поднял его и уже нёс ко рту.

— Фу! Батя, ты что, хочешь это съесть? Он же весь в пыли! — остановил его я.

Отец покрутил кусок в руке и внимательно осмотрел.

— И что, он от этого хуже стал? — спросил он и отправил сыр в рот, даже не отряхнув.

— Гадость! — пробубнил я и ушёл в свою комнату.

Со временем это стало чем-то постоянным. На кухне всегда что-то бурлило или шипело.

Он любил жирное. Жарил свинину до дыма, а картошку готовил, выливая чуть ли не половину бутылки масла в сковороду.

Когда он ел, жир тёк по его лицу и рукам, но батя не обращал на это внимания. Лишь причмокивая, продолжал жевать, пока не исчезнет последний кусок. А затем вылизывал посуду, боясь за каждую недоеденную каплю.

Отец ел на кухне и в своей комнате. Перед ним стояли тарелки с горой еды: макароны, сосиски, котлеты, щедро политые майонезом и кетчупом.

Всё это он запихивал себе в рот, глотал, толком не разжевав, и запивал газировкой, оставляя на горлышке и бутылке сальные отпечатки.

Жир и соусы текли изо рта по подбородку, капали на его рубашку. Отец чавкал и облизывал губы, вытирая пальцы об одежду.

Я невольно начал чувствовать к нему отвращение, но в то же время мне было жаль его. Словно папа стал заложником своей неудержимой жадности, которая его поглощала, и он не мог с ней справиться.

В его доме стало душно, пахло жиром и кислятиной. И проветрить это было невозможно. Запахи впитались в мебель и стены. Над плитой на кафеле появились въевшиеся пятна, которые не получалось оттереть.

Я стал всё чаще оставаться у отца, потому что беспокоился о нём.

А он только больше полнел. Его тело разбухало, лицо стало неузнаваемым. Рубашки уже даже не застёгивались. Последнее время он всё чаще ходил с голым пузом. И когда еда капала на волосатый живот, папа ловким движением пальцев смахивал каплю, отправляя её обратно в рот. Я не мог обедать с ним в одной кухне, потому что от этой картины у меня начинались рвотные позывы.

Однажды я вспомнил детскую обзывалку и сказал отцу:

— Пап, какой ты стал жирный! Как поезд пассажирный!

Он ответил:

— Никто так не говорит! Поезд может быть только пассажирским!

Эх! Не оставлял бы он свои поезда. Работал бы, а не тратил всю свою пенсию на жратву.

У него появилась одышка, и он с трудом передвигался. Отец выходил из дома только в магазин, который был совсем рядом. И всё, что он делал, это ел. Ел без остановки. Ел до тошноты. Ел, пока не засыпал с куриной костью в руке, размазывая жир по обивке дивана.

Папа, конечно, понимал, что его состояние ужасно. Он часто говорил, что так жить нельзя. Но уже не мог остановиться.

Я решил ему помочь и предложил худеть вместе. Мне самому давно было пора поработать над своей фигурой.

Почитав о диетах, я сказал отцу, что нужно менять пищевые привычки. Есть меньше углеводов и побольше белка. Чаще двигаться, ходить на прогулки. Батя согласился, но продержался ровно два дня.

Я готовил нам на двоих. Ему не нравилось есть пустой творог, отварные яйца и мясо без соусов.

— Всё пресное, безвкусное! Радости никакой, — говорил он с раздражением.

Уже в первые часы диеты он стал вспыльчивым и разговаривал со мной как с врагом, который являлся препятствием между ним и его килограммом буженины.

Вечером второго дня отец заглянул ко мне в комнату.

— Где ужин? — спросил он, тяжело дыша.

Его лоб покрылся каплями пота.

Я отложил книгу, посмотрел на часы и сказал:

— Сейчас буду готовить!

— Я не могу столько ждать! — заорал отец, выпучив глаза, и его лицо стало багрово-красным.

Он зашагал