Заброшенный лагерь - Влад Райбер

Я поспешил за ним:

— Пап, успокойся, там всё равно ничего не готово!

Это его не остановило. Он открыл холодильник и начал хватать все продукты подряд. Залил несколько сырых яиц прямо в горло. Один желток плюхнулся на пол… Затем батя вынул сырую курицу и начал рвать её зубами! Он едва держался на ногах, из его рта сочилась густая слюна. Отец жевал мясо вместе с кожей, как дикарь, и запивал подсолнечным маслом.

И тогда я понял, что всё намного хуже, чем мне казалось изначально. Это не стресс и не легкое психическое расстройство, а тяжёлая болезнь. И ему нужна помощь специалистов, а не моя диета.

Не зная, что делать, я отстранился от него и позволил ему жить, как хочется. Даже не заходил в его комнату и не разговаривал. А что я мог сделать? Насильно к психиатру отправляют только буйных, а батя нападал только на еду. И никому, кроме меня, это не мешало.

Отец продолжил обжираться. Он стал таким тяжёлым, что еле передвигался. От его шагов скрипел старый паркет. Тело стало рыхлым. Жировые складки свисали из-под засаленной футболки. Мне пришлось обойти несколько магазинов больших размеров, но даже там шутили, что проще прорезать три дырки в парашюте. В итоге одежду пришлось сшить на заказ в местном ателье.

В конечном счете отец совсем перестал выходить из дома и начал заказывать еду прямо в квартиру.

Я боялся представить, что будет, когда однажды он не сможет передвигаться… Мне придётся за ним ухаживать и мыть эту гору складок? Ужасно!

По ночам было невозможно заснуть. Казалось, стены сотрясаются от его храпа.

А про лечение отец и слушать не хотел. Говорил:

— Я тебе что? Псих, что ли? Зачем мне клиника?

Настал день, когда папа позвал меня на помощь. Он не мог сам подняться с дивана.

В его комнате повсюду валялся мусор: пустые пакеты, картонные коробки из-под бургеров и картошки, бутылки из-под газировки.

А батя развалился на диване и не мог сделать достаточное усилие, чтобы оттолкнуться и встать. Он так заплыл жиром, что уже и не был похож на человека. В узких щёлках едва можно было заметить его глаза.

Я подошел ближе и увидел, что на боках отца появились какие-то твёрдые конусовидные отростки. Они симметрично выделялись под футболкой: четыре на левом боку и четыре на правом.

— Папа, тебе точно надо в больницу, — сказал я, подав ему руку. — У тебя появились какие-то опухоли.

— Я сам как одна большая опухоль! — ответил отец, кое-как поднявшись на ноги.

Странно, что они почти не увеличились в размерах. Как и его руки. Жир откладывался в лице, шее и туловище, а конечности, можно сказать, остались прежними.

С ним творилось что-то страшное, а он шутки шутил!

Меня это возмутило, и я сказал:

— Это не смешно!

Отец покачивался, держа меня за руку, ноги слегка сгибались под тяжестью туловища. Он хлопал грустными глазами.

— Сынок, ты убьёшь меня? — спросил он тихо и серьёзно.

— Убью? — переспросил я. — Что за чушь? Зачем мне тебя убивать?

— Потому что я тебя раздражаю! — слезливо проговорил батя. — Просто живу рядом и раздражаю, как назойливая муха.

Мне не понравилось, что батя подозревает меня во зле:

— Ты не муха, ты мой родной человек. А я не убийца. Ты, конечно, ещё та заноза, но что тут поделаешь…

— Благодарю, сынок, — ответил отец и потащился в туалет, опираясь руками о стены.

Острые бугры на его боках покачивались под футболкой. С ним происходило что-то нетипичное. Никогда не видел ничего похожего.

С каждым днём отростки становились всё заметнее. Я собирался вызвать врача, но медлил. Боялся, что мне скажут что-то неутешительное. Папа за несколько месяцев превратился во что-то мерзкое, но я всё ещё любил его.

Мы слишком долго не обращались за помощью и случилось непоправимое!

Однажды, вернувшись домой, я увидел кровь на полу. Она была густой и тёмной, как раздавленные вишни. Дорожка крупных капель вела в комнату отца.

— Папа! — забегая к нему, я споткнулся обо что-то и посмотрел вниз.

На пороге валялись обглоданные кости! Крупные, длинные, несомненно, человеческие! К горлу подступила тошнота. Меня охватила паника.

А мой отец сидел на своём любимом диване. Совершенно голый, без рук и ног! Его голова слилась с туловищем, состоящим из сплошных складок жира. И между ними, будто маленькие лапки, шевелились конусовидные отростки.

— Что-то случилось, сын? — спросил отец, не понимая причин моего испуга.

Всё его лицо было перемазано кровью. Он сожрал собственные руки и ноги! Господи! Он правда это сделал!

Я чувствовал, что мой разум не выдерживает происходящего. Хотелось сесть на пол, рвать на себе волосы, смеяться и плакать одновременно. Выть от страха, отвращения и бессилия.

Мой любимый родитель — самый заурядный мужчина, бывший железнодорожник, превратился в какое-то омерзительное чудовище.

Я стоял в ступоре, а на моих глазах творился ужас, с которым я ничего не мог сделать.

Отец упал с дивана, выгнулся как гусеница и встал на свои отростки-лапки. Его тело удлинилось почти до потолка. Он стал похож на огромную личинку насекомого с человеческим лицом и небритой щетиной!

— Мне уже лучше. Не бойся за меня! Я снова могу ходить сам! — сказало то, что раньше было моим отцом.

Не знаю, почему я сразу не сбежал оттуда. Наверное, такой оказалась защитная реакция моего разума — продолжать вести себя так, будто ничего не случилось.

Вид жирной гусеницы с лицом папы доводил меня до паники, но я продолжал жить с ним. Он ползал по квартире, как насекомое, и ел всё, что находил. Даже мухами не брезговал.

Его рот стал огромным, а зубы выпали. Но они больше не были ему нужны, ведь он мог проглотить целиком что угодно.

Я каждый день таскал ему еду. Боялся, что в приступе голода отец съест и меня. Ведь он однажды уже вкусил человечины, сожрав части собственного тела…

Теперь его кости гнили на полу среди мусора. Я не решался их выбросить. Наша квартира превратилась в помойку. Моя комната стала единственным чистым местом. В ней я запирался по ночам и тревожно спал, реагируя на каждый шорох за дверью.

Отцу стало всё равно что есть, главное — побольше. Я варил для него огромные кастрюли каши из дешёвой крупы и сухарей. Оставлял их на полу, как миски для животного. Он рано или поздно до них добирался, а потом