Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Она крепкая как ирландский виски. Она чертовски умна ее ножки для быстрого бега ее глаза такие же голубые как ствол ружья там на полу под красным соусом просто не верится сколько крови может излиться из обрубка просто не верится что дошло до этого я слышу как под Его тяжелыми шагами прогибаются доски пола Он вкусил укусил Он хочет еще мяса.

Возьми же ружье левша Пинкертон возьми и целься как мужественный человек а не как пьяница у которого двоится в глазах.

Аллилуйя.

Кто это там смеется ты жалкий ублюдок я говорил тебе что я меткий стрелок теперь ты знаешь теперь что уже слишком поздно.

Позволь мне только сказать.

Вот и все, господа присяжные заседатели. Я

2

«Как Пинкертон. И мое дело – полный швах». Инженер, грязный дикарь в полосатом рабочем комбинезоне, бегло взглянул на меня. Затем сплюнул и откинулся на сиденье. Никогда не слышал ни о ком по имени Рубен Хикс, так он сказал. И больше – ни слова, пока не показалась жалкая окраина Пардона.

Отвратно, как будто гниль в коренном зубе. Сюда-то мы угодили после многих миль холмов и пастбищ, огороженных колючей проволокой.

Останки разбитых ящиков догнивали в зловонной щелочной луже у реки. Дождь лил как из ведра, вода копилась в оранжевых лужах по берегам, до краев заполняла колеи. Унылый свет струился из окон. В них, словно мотыльки, трепетали тени. Сквозь свист ветра и дробь дождя стали доноситься неясные крики и звуки фортепьяно.

Вот и еще один дикий и грубый калифорнийский городок золотоискателей, выросший быстро, словно гриб из-под земли; и исчезнет он столь же быстро, едва переведется золото. Три десятилетия пролетели, словно день бабочки-однодневки в масштабах великой и смутной жизни древнего континента, заново открытого белыми.

Вдоль главной улицы выстроились все заведения города. Банк. Гостиница. Бордель. Амбар. Галантерея. Контора шерифа. Целая гроздь кабаков. Вон в переулке свет в баптистском храме. Пардонское кладбище. Треугольные фронтоны домов, коттеджи, уйма лачуг. Долговязые мужчины во фланелевых штанах. Тощие свиньи и куча вопящих детей. Крысы.

Синяя мгла окутывала дикие сосны и согбенные под тяжестью ночи холмы. И правда конец света.

Я стоял на перроне; сквозь крышу надо мной просачивался дождь. Я размышлял о том, что сделка была нечестной. Наплевать, что в одном из загаженных салунов мог быть силач из цирка, лакающий виски и щупающий певичек с лошадиными зубами. На какое-то время я потерял желание заполучить его скальп с гарниром из прогоркло-сладкого ружейного дыма. Внезапно я пресытился.

Ничего не поделаешь. Я повесил винтовку через плечо, подхватил сумки и двинулся в путь.

3

В гостинице «На набережной» я записался как Иона Кениг. Гостиница представляла собой монументальное небрежно выстроенное здание в колониальном стиле, украшенное живописью Эндрю Джексона, Улисса С. Гранта и огромным полотном новопомазанного Гровера Кливленда. Я и прежде пользовался настоящим именем, выходя на дело, но впервые это вышло само собой. Меня посетило предчувствие близкого конца пути.

Конечно, Хикс знал, что я на подходе. Честно говоря, после того как я на протяжении одиннадцати месяцев глотал угольную пыль от Бостона до Сан-Франциско, меня это не очень и волновало. А волновали меня виски, ванна и постель. Причем именно в таком порядке.

Вполне сообразительный клерк понял меня превосходно и поселил на третьем этаже в комнате с мини-баром, огромной постелью и видом на горы. Номер люкс. Мне набрали воды в ванну и унесли в чистку дорожный костюм. Вскоре без стука вошла привлекательная голубоглазая особа в коротком платье. Они открыла бутылку бурбона, достала два стакана и предложила потереть спину.

Девица представилась Виолеттой. Казалось, ее совсем не обескуражило то, что я был абсолютно без одежды, и то, что я едва не снес ей голову. Ухмыльнувшись, я повесил ружье с портупеей на спинку стула. Для беседы с шерифом – следующий день; он и так наступит весьма скоро.

Виолетта тихонько подошла и без лишних слов разобралась, что к чему. У нее хватило ума не удивляться клейму на моем левом плече, застарелым следам иглы или испещрявшим спину шрамам.

Я был так занят, что совсем забыл спросить Виолетту, случалось ли ей спать с моим закадычным другом Рубеном Хиксом. Или с Томом Малленом, или с Эзрой Слайдом. Потом я отрубился, а когда проснулся, она уже ушла.

Заметил, что пластырь отклеился. Истекающее кровью воспоминание об ошибке.

4

– По делу или так просто, мистер Кениг?

Шериф Мертог был тучным ирландцем приблизительно моих лет, потерявшим большую часть ирландского акцента и все волосы. Грязный столик служил постаментом для его правой ноги; обмотанная бинтами ступня напоминала цветом гнилой фрукт. Попахивало гангреной.

– Поранился мотыгой, представляете? Скорее помру, чем дам на нее взглянуть доктору Кэмпиону – он захочет отрезать по лодыжку. – Мертог смеялся, полируя шерифскую звезду рукавом.

Я подумал, что недалеко отсюда находится лагерь, битком набитый китайцами из тех, что осели и принялись за разработку месторождений, после того как на запад проложили железную дорогу. Судя по шерифу с раненой ногой, парни были не очень…

Мы сидели в тесной шерифской конторе и пили отвратный кофе, который, судя по вкусу, бурлил на плите не один день.

В конце комнаты помещалась арестантская камера, темная, как римские катакомбы, и почти такая же пустая. Нынче в ней отсыпался после попойки Леви, подчиненный шерифа.

Я показал Мертогу фотографию Хикса, сделанную во время представления в цирке Финеаса Тейлора Барнума в Филадельфии. На ней был изображен Хикс, взгромождающий на спину огроменное пианино; ему рукоплескали девушки в трико, выстроившиеся перед слонами.

– Узнаете? Мне дали фото разыскиваемого во Фриско. Горняк сказал, что, кажется, видел его в городе. Тот горняк оказался очень кстати: я плутал целых три месяца, прочесывая каждое захолустье на протяжении шестисот миль, пока не зацепился с ним языком в салуне «Золотоискатель».

– И кто же им интересуется?

– Угадай.

– Барнум? Да неужели?

– Именно так. – Я принялся сворачивать самокрутка.

Мертог присвистнул сквозь щербатые зубы.

– Вот черт, да это ж Железный Хикс. Ну да, я видел его. Он приехал в июне. Назвался Малленом, сказал, что из Филли. И выглядит он не совсем так, как на фото. Не очень-то похож. Так что он такого натворил, что довел Пинкертона до белого каления?

Я чиркнул спичкой о стол и раскурил косяк. Крепкий табак. Да, так-то лучше.

– Полтора года назад кое-какие убийства на Восточном побережье оказались связаны с цирком. Ритуальные убийства, пентаграммы, черные свечи, возможно, и каннибализм. Такие вот