Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

о том, как я внедрился в Благотворительную ассоциацию рабочих и своим свидетельством послал на виселицу изрядное количество экстремистов. В зависимости от социальных предпочтений человека в его глазах я являлся или поборником справедливости, или же дрянным, трусливым подлецом. Соответственно, по улыбкам или презрительным усмешкам запросто можно было сказать, кто есть кто. Также отличным началом разговора стало обсуждение того, что я недавно натворил с гуртовщиком в Лонгрифле.

Октавия поощряла господ глазеть на пользующегося дурной славой Пинкертона, чистой воды бульдозера из Старых Штатов. У интеллектуалов в высоких цилиндрах и пальто была дедукция, я же вел свои расследования методом пинка ногой и пули. Если нужно было поймать кого-то и заработать звонкую монету, я, не задумываясь, пробивал головы братьям негодяев и подкупал их матерей. Поговаривали, что я бы не постеснялся применить силу и к самому папе римскому. Натяжка невелика, поскольку я никогда не страдал идолопоклонством.

Волнами наплывали представленные: Тейлор Хакетт, очкастый хозяин скотного ранчо Бар-Эйч; Нортон Смит, его отъевшаяся копия в области добычи золота; Нед Кейтс, Боб Танни и Гарри Эдвардс – уважаемые инвесторы горнодобывающей компании «Смит и Рут». Каждый из них сиял улыбкой: слишком уж много зубов показывала мне эта Восточная Триада. Я спросил их, отведали ли они жертвоприношения Хозяину, но никто, казалось, не понял, и я несколько смягчился, хотя их восковые усмешки все еще раздражали меня. Я узнал главное: никто из них никогда не имел дела с Хиксом. Хикс – одиночка, на что я и надеялся.

После того как содержимое бокала несколько раз исчезло и вновь появилось, словно надоедливый родственник, зачастивший к рогу изобилия, менее привилегированный класс явил себя в лице Филмора Кавано, журналиста некоей провинциальной газетенки, недавно издохшей и пославшей его без гроша на выселки мироздания; Далтона Беомонта, главного заместителя и нелюбимого кузена шерифа Мертога; морщинистого, как пень, главу местного собрания Джона Брауна; Майкла Пирса, некогда популярного французского поэта, нынче погрязшего в неизвестности и призывавшего скорую смерть: он жаловался на жуткий кашель и сгустки крови на своем вышитом платке. И так далее, и так далее, и так далее. Я перестал следить за происходящим и сфокусировал внимание на том, чтобы пить, не проливая.

Впрочем, никакой беседы и не было. Скорее это напоминало шум потревоженного улья. Я пробирался по потокам и притокам великой реки коллективного общения:

– …дайте бедняге Джейку дневного света. Дьявол заплатит, помяните мое слово!

– Ленгстон ушел сеять познание в Чайна-таун. Чертовски жаль…

– Сначала Холмс, сейчас Стивенсон. Несчастный, несчастный…

– Древний орден гибернианцев [12] еще воздаст по заслугам этим проклятым «Молли-Магвайрсам». Да, так оно и будет. Если вы спросите меня, мнение мое такое: надо вешать и вешать ублюдков янки…

– …Уэлш спустил все на черных шлюх. В них все еще осталось что-то животное. Хуже красной чумы…

– Даю два года, Нед. Ну хорошо. Три года. Железная дорога быстренько пожрет свою долю, и я получу долю с многообещающей надбавкой. Друг мой, Калифорния давно взвешена и измерена. Мы будем управлять независимыми разработками золотоносного песка. Нет никаких шансов у совместителей…

– …Барнум, чтоб его! Кто-нибудь, скажите уже ему…

– Ненавижу цирк. До чего смердит! И дебильных клоунов тоже ненавижу…

– Нет. Ленгстон умер…

– Переспал с ней по приколу.

– Маллен? Хикс? Не знаю, да и плевать. Давно уж, давно…

– Черт, да что говоришь? Последнее, что я слышал, – он бьет в гонг в Сорокамильном лагере…

– …Профессор хандрит? Я думал, он приплыл…

– Моя дорогая, моя любимая женщина-дитя! Как сказал лорд Бодлер: «Хочу я для тебя, Владычицы, Мадонны, на дне своей тоски воздвигнуть потаенный алтарь…» [13]

– Мало ему было меня уволить. Он еще и плюнул мне в лицо, онанист хренов…

– …закидать камнями…

– Эх, я мог бы проделать это в самом деле отменно…

– «Et creuser dans le coin…»

– Слушай, да посмотри на него. Да он просто чертовски…

– Ну и я говорю, смотри сюда, сука, я отрежу тебе…

– «Une niche, d’azur et d’or tout…» [14]

– …соси или умрешь! Да! Вот это да, мужики!

– …не важно. Мертог не должен лезть…

– Знаю я этого вашего Хикса. Ничего особенного. – Чахоточный Пирс выдохнул едкое облако дыма, посмотрел, как тот крутится в водовороте в потоках. – Цирковой урод. Трепло.

Моя голова покачивалась из стороны в сторону. Я сказал:

– Всегда держал его за сильного и молчаливого типа. Ха-ха.

– Нет. – Пирс нетерпеливо махнул рукой. – У него такой рот. И слюни текут, как это говорят? Просто идиот. Долбаный идиот.

– Где? – прохрипел я.

– Где? Я почем знаю? Спроси долбаного Профессора. Может, он знает где. Профессор все знает.

– Вот где вы, дорогуша, – пропела мадам Октавия, словно я только что появился.

К моим ребрам прижалась огроменная грудь. От запаха ее духов слезы наворачивались на глаза. Мадам заворковала:

– Ангажемент подходит к концу, малыш. Развлекалово не для местных. Ох, настоящее действие разворачивается в Чайна-тауне. Ох, ну разве Маленькая Египтянка [15] – не искорка?

Красный свет. Бледные лица. От теней расходятся трещины.

Из моих непослушных пальцев выпал бокал. Хорошо еще, что рядом была Октавия с благоуханной холстиной; она промокнула пролитое.

Где же Виолетта? Трахается с банкиром? С земледельцем? Всю ночь напролет…

– Простите, мистер Кениг. – Незнакомый голос, нечеткий силуэт.

– Эй, Фрэнки, он просто поджидает одну мою девочку…

– По приказу шерифа, мисс Октавия. Пойдемте, сэр. Нас послали, чтобы проводить вас в контору. Леви, да он пьян в стельку, возьми его за другую руку. И ты, Далтон. Вот и ладненько. Взяли!

Посланники шерифа схватили меня за конечности; показалось, что меня вознесли крылья ангела.

– Кавалерия, – изрек я.

Отдельные возгласы одобрения. Похабная мелодия регтайма. Голодные рты застыли в оскале.

Расплывшийся свет ламп. Красный. Черный.

8

– Как вы называете его?

– Чемош. Баал-Пеор. Бельфегор. Не суть важно. Моавитяне [16] уже стали историей – они не станут возражать, если современные люди будут называть его по-другому.

– Мы – плоть от плоти колена Моавского. Бельфегор говорит на многих языках во многих странах.

– Скиталец по городам и весям, так, получается?

– Правильно, Пинки.

– Этот твой друг говорит с тобой посредством экскрементов?

– О да.

– Интересно. Кажется, слегка безвкусно.

– Грязь липнет к грязи, Пинки, – говорит Хикс.

Взгляд его карих глаз тяжел, словно обожженная земля. Глаза монстра. Однажды он поднял над головой камень весом четыреста футов и держал его на ладони на потеху почтеннейшей публике. Пусть даже с цепями, но он может дотянуться до меня через стол и раздавить горло. Отложения кальция в суставах пальцев, локти раздуты. Под мягкими