Его вера - твоя смерть - Софи Мур

и страха. Казалось, кто-то протянул ребенку внутри меня твердую руку, позволив ему вырваться из-под кровати и покинуть этот мрачный дом, где он был заперт так долго. Этот дом, полный боли, тлеющей угрозы и страданий. — Это для Бьёрна.

Альма подошла ко мне и повесила деревянного медведя, фигурку Бьёрна, на елку.

— Он здесь, с нами. В наших сердцах

Она говорила так тихо, что только я могла ее слышать, и утешительно погладила меня по щеке.

— Запеченные яблоки будут готовы через минуту, — крикнула из кухни Лорен, лучшая подруга Альмы, приехавшая из Бергена. — Надевайте слюнявчики, и мы успеем на вечернюю молитву.

Вечерняя молитва... у меня защемило в животе.

— Так мы будем петь или нет?

Ида снова казалась угрюмой и стала еще мрачнее, когда две соседки за столом громко захихикали, потому что она всегда думала, что все просто смеются над ней.

— Вот стервы, — пробормотала она себе под нос.

— Я бы с удовольствием рассказал историю о том, как поймал щуку большим пальцем ноги в Ставангерском фьорде, — начал Хаакон, и его внучка тут же закатила глаза. — Но только если Альма потанцует со мной после службы.

— Ах, иди к черту, старый развратник.

Ида вернулась к работе и завязала последние шарики чуть менее тщательно, чем предыдущие.

Мерцающие звёзды в окне, разноцветные гирлянды, свечи, аромат корицы и ванили, смеющиеся люди вокруг. Это было Рождество. Я чувствовала это всем сердцем. Было только одно конкретное ощущение Рождества. И я испытала его в тот момент. В эту самую секунду. Позади нас кто-то открыл дверь, впуская ледяной ветер.

— Закрой дверь, и быстро, — засмеялась Альма. — Посмотрите-ка. Наш священник, который больше не хочет быть священником.

— Ты строже нашего Святого Отца.

Айзек стряхнул снег с пальто и огляделся своими ярко-голубыми глазами.

— Вы никогда не отпустите меня, богохульные безумцы. Я всегда говорил, что когда придёт день, когда я поделюсь своей любовью с Богом...

Он погладил меня по спине перчаткой и поцеловал в макушку.

— Тогда я уйду в отставку.

По моей груди разлилось приятное тепло.

— Ну, Падре, жаль только, что у нас больше никого нет, — поддразнила Сольвейг.

— Или никого больше не хочется, — добавила Ида, краснея.

— Вы правы, Падре, — вмешались женщины за столом, одетые в лучшие коктейльные платья. — Мы никому не расскажем, что вы изменяете Богу в чужой постели. И если он не услышит этого от нас, ему и не нужно.

— Кроме того, ни у кого больше нет такой красивой попы, как у нашей милой Норы, — проворчал Хаакон, поднимая бокал в мою сторону.

— Дедушка, — упрекнула его внучка, ошеломлённая.

— Успокойся! Мне почти сто лет, я мумия. Мне можно быть чудаком-сексистом, в конце концов, у меня же маразм.

— У тебя не маразм. Ты просто любишь притворяться маразматиком, когда несешь чушь.

В этот момент дверь снова открылась, и внутри стояла Майя. Она опустила голову и держала в руках свежий пирог, чудесно пахнущий ягодами.

Её застенчивый взгляд метался от меня к Айзеку и обратно.

— Я... не хотела вас долго беспокоить. Я просто хотела...

— Входи, — решил Айзек за всех. — Альма, у тебя есть ещё глинтвейн для Майи?

Все замолчали, продолжая заниматься своими делами.

— Да, я... конечно.

Альма поспешила на кухню и вернулась с дымящейся кружкой, которую Майя с благодарностью приняла.

— У нас и так слишком много запеченных яблок, — пробормотала подруга Альмы из кухни.

— Иногда она кажется немного не в себе. Не смотри на меня так, девочка! Помоги мне лучше с гирляндами!

Ида тут же запрягла Майю, очень хорошо.

Когда она начала распутывать одну из нитей, она с тревогой взглянула на меня. Я улыбнулась и подняла за неё тост своим ликёром. Это была не её вина. Она не хотела причинить Айзеку боль, по крайней мере, не так.

Любовь могла быть невероятно мерзким ублюдком, если бы не падала на плодородную почву.

— Знаешь... - прошептала я Айзеку, от которого снова пахло райским наслаждением. — …Ты заслуживаешь немного тех мучений, которым она тебя подвергла.

— Мы с тобой... - пробормотал он, потянувшись к моей попе под красным платьем, чтобы остальные не увидели. — …А теперь займемся подготовкой к службе. С Рождеством, ведьма.

— С Рождеством, богобоязненный христианин, у которого теперь есть своя руна.

Эпилог — Отец Айзек

— Ты понимаешь, что тебя спас языческий ритуал? — дерзко спросила она, когда я привязал её к кресту в подвале. Первые посетители могли появится в любой момент, а я никогда не запирал церковь, так что нам лучше поторопиться.

— А ты понимаешь, что я сейчас так сильно отшлёпаю тебя христианским ритуалом, что ты забудешь, какая ты язычница?

Она замурлыкала, как кошка. Ей всё ещё нравилось, когда я выбивал из неё последние остатки её тирании. И мне нравилось видеть, как сильно ей это доставляет удовольствие.

— Ты знаешь, что я делала, когда яд чуть тебя не убил?

Она слегка повернула лицо ко мне, и я потёрся бёдрами о тонкую ткань, прикрывающую её ягодицы.

— Что?

— Я молилась.

Эта маленькая распутница потёрла свои округлые ягодицы о мой пах, возбуждая меня словами и действиями.

— Твоему Богу.

— Правда?

Мои губы приблизились к её губам, и моя рука задрал её платье, чтобы я мог схватить её обнажённую ягодицу.

— Да.

Ее взгляд был лихорадочным.

— Я умоляла его пощадить тебя.

Эти зеленые глаза, полные такой любви. Такой тоски. И такой старой боли. Что-то вспыхнуло внутри меня, когда я смотрел на ее блестящие губы.

Воздух между нами горел.

— И он сделал это, — прошептала она. — Я люблю его за это.

В следующее мгновение я схватил ее за волосы и поцеловал. Так глубоко и страстно, что мне казалось, я вот-вот умру. Ее губы были нежными и мягкими. На вкус она была как сладкий, влажный рай, в который я хотел погрузиться, жить там вечно... и в конце концов умереть там же.

Она ответила на мой поцелуй с такой тоской и жаждой, что я не смог удержаться и освободил свой член, который уже был более чем готов к ней, и ввел его внутрь, сквозь ее стринги. Медленно и с наслаждением, все глубже и глубже. Она тихонько застонала, прижимаясь губами к моим, и я поцеловал ее еще интенсивнее, начиная двигаться внутри нее, тихо рыча.

О, чёрт, это было прекрасно. Всё моё тело дрожало, я чувствовал себя с ней единым целым.

— Я хочу прикоснуться к тебе.

Она резко поцеловала меня, и я отстранился, жадно исследуя её шею.

— Ты связана.

Застонав,