Время закрытия и другие истории - Джек Кетчам

Стены и плинтуса в гостиной были белыми. Она покрасила их в белый цвет, несмотря на мои возражения - я настаивал на натуральном дереве. Теперь у камина, по обе стороны от телевизора, в изножье дивана, в углу за приставным столиком они были покрыты коричневым.

- Это...?

- Да. Это кровь! - завопила она. - Это его кровь. Я не понимаю. Боже мой! Он пытается покончить с собой!

Моя мать не была истеричкой. Но сейчас она говорила как истеричка.

Я подошел к ней, обнял и дал ей возможность поплакать. От нее пахло сном и застарелыми слезами. Мне было очень жаль ее.

- Бедный мальчик, - твердила она, - мой бедный мальчик, я не понимаю, мой малыш.

Наконец она, казалось, немного успокоилась.

- Где он?

- В твоей спальне, - это все еще была моя спальня. - Я заперла его в твоей спальне - не знаю - прошлой ночью или сегодня рано утром. Она меньше. И он просто не останавливается. Я больше не могла на него смотреть! Я не могла на это смотреть! Я пыталась его успокоить. Я просто не могла его остановить.

- Как долго это продолжается, мама?

- Со вчерашнего дня. Ты знаешь, что он то и дело натыкался на разные предметы, потому что ничего не видел. Но сейчас все по-другому. Как будто он вдруг начал что-то искать. Что-то, чего он не мог найти. И он продолжал бежать все быстрее и быстрее, как будто был, не знаю, в отчаянии, натыкался на все подряд и плакал, издавая эти ужасные скулящие звуки - натыкался на камин, Боже мой! На камин! На стулья. Но я не могла его остановить, я держала его некоторое время и думала, что успокоила, но как только я отпускала его, он начинал снова. Он не хочет есть. Ничего не ел.

- Мы отвезем его к ветеринару.

Я встал, снял поводок с дверной ручки на кухне и пошел по коридору в спальню. Она не последовала за мной.

И там действительно был Бо, он шел прямо к двери моего шкафа. Повернулся и налетел на ножку кровати, как будто был пьян. Она обложила стены и мебель банными полотенцами, простынями и одеялами и даже моими рубашками, но он все равно сильно ударялся о разные предметы, и я не мог понять, много ли пользы от них было. Его морда блестела.

Звуки были ужасными.

Я взял его на руки, и сначала он пытался вырваться, но потом, наверное, почувствовав мой запах, повернулся и лизнул меня в лицо. От этого жеста мне захотелось плакать. Вместо этого я сел, погладил его и поговорил с ним.

- Хороший старый мальчик. Ты должен прекратить это, понимаешь? Мы отвезем тебя к ветеринару. Вернем тебя к прежнему облику. Вот увидишь.

Я откровенно врал. Его сердце бешено колотилось. Ему было десять лет, почти одиннадцать. Он выдерживал такие нагрузки уже полтора дня.

Я был поражен, что он продержался так долго.

Я пристегнул поводок к его ошейнику и понес его по коридору.

Моя мать все еще сидела на диване.

- Ты готова, мам? - спросила я.

Она уставилась на свои колени.

- Я не могу, Роб. Я не могу поехать с тобой. Я знаю, что скажет ветеринар. И я не могу так с ним поступить. Просто не могу, - затем она снова заплакала, ее плечи дрожали. - Ты понимаешь?

Я мог лгать собаке, но не ей.

- Ты уверена?

- Да. Уверена. Поезжай ты. Он и твой пес тоже. Просто дай его мне на минутку, хорошо?

Я положил его ей на колени, и он спокойно лежал там, пока она его гладила.

Я подумал, что ей захочется уединения, поэтому пошел на кухню, налил себе стакан сока и не спеша пил его, пока она меня не позвала.

Она, естественно, снова плакала, но поцеловала его в макушку на прощание и убрала руку с его спины, так что я поднял его и вынес на яркий весенний солнечный свет, опустил на лужайку, погулял с ним и наблюдал, как он, как и любая собака, обнюхивал все вокруг, пока не нашел у тротуара подходящее место. Я смотрел, как он поднял лапу и оставил след на свежескошенной траве для какой-нибудь проходящей мимо собаки.

Я посадил его в машину и поехал, одной рукой держась за руль, а другой за ошейник, потому что он все время пытался встать и идти, дергаясь к неподатливой приборной панели, так что мне пришлось аккуратно придерживать его, пока мы ехали три или четыре мили до ветеринарной клиники.

Нас здесь все знали. Бо был в клинике частым гостем. Хорошенькая темноволосая медсестра, взглянув на него, с нежностью и беспокойством отвела нас к смотровому столу в отдельной комнате и пошла за доктором. Я гладил его, разговаривал с ним и держал, пока через несколько мгновений появилась доктор Лори. Я рассказала ей, что произошло.

Она осторожно прикоснулась к нему, даже бережнее, чем прикасалась к нему раньше, вытерла влажным полотенцем старую и свежую кровь с его морды, послушала сердце и легкие и осмотрела глаза.

- Думаю, у него инсульт зрительного нерва, - сказала она. - Это называется гигантоклеточный артериит - ГКА. Это вызвано плохой циркуляцией крови в сосудах нерва. Надо сделать анализ крови. И, боюсь, чтобы быть уверенной, придется взять биопсию из височной области. Я должна быть честной с вами, это не очень хорошо.

- Есть какое-нибудь лечение?

- Боюсь, что нет. Если это действительно так, то есть лекарства, с помощью которых можно попытаться улучшить кровоток в этой области. Но ведь он уже принимает лекарства от давления, Верно? Вы сказали, что он не ест?

- Да, не ест.

- И сколько ему лет? Почти одиннадцать?

- Да.

Потом она просто посмотрела на меня.

- Ему больно, Роб, - сказала она. - Не только от того, что он натыкается на стены. У него болят суставы, и, вероятно, ему больно жевать. Вот почему он не ест.

Я вспомнил того пса в Греции и вдруг задался вопросом, не боль ли превратила его в монстра. Решил, что, вероятно, так оно и было. Вот так просто. Какая-то боль. Затем я вспомнил, что моя мать сказала, что Бо и моя собака тоже, и мне стало ясно, что она была права, что, вероятно,