Время закрытия и другие истории - Джек Кетчам

Дороти ненавидела летать.

И она не собиралась жить с человеком, который приезжал, бросал сумки, писал неделю или две, а потом снова уезжал. Когда мы ссорились, все заканчивалось одинаково. Она называла меня "эгоистичным ублюдком, который отказывается взрослеть". А я ее "сукой, которую готов задушить". Я мог быть грубым.

В то время я писал статьи в основном для издательства, выпускающего путеводители, связанные с путешествиями. У него были отделения в Лондоне, Париже, Мельбурне и Нью-Йорке. Ежегодные обновления поручались шести полевым авторам на каждый путеводитель, одному сотруднику за компьютером и паре редакторов, работающих на дому. В этом году мы писали о Греции, о которой каждый из нас имел определенные знания, и пока мои коллеги были заняты на материке, полуострове Пелопоннес и других цепях островов, моей территорией были Кикладский архипелаг и Ионическое море.

Я уже закончил работу над Ионическим морем, а Миконос был моей третьей остановкой на Кикладах после Андроса и Тиноса. До сих пор все шло по плану.

Была середина марта, приближалась греческая Пасха, и в воздухе еще чувствовалась прохлада.

Еда в "Avra" была хорошая, хотя и дорогая, а зал, на мой вкус, был слишком ярко освещен, и нельзя было не отчаяться, увидев в меню шницель и гамбургер с говядиной и сыром рокфор. Я зашел в "Pierro's", чтобы выпить пару рюмок по явно завышенным ценам, а затем прошел через город в Маленькую Венецию и обошел вокруг ветряных мельниц.

Это по-прежнему была лучшая часть Миконоса, если вы были старым знатоком, как я. Ветряные мельницы не изменились, даже несмотря на то, что большая часть остального острова, казалось, хотела стать Парижем на Эгейском море. Они стояли, глядя на темный блеск моря, так же смело, как и десятилетиями ранее. Я сел на камень, который был наиболее удален от площади и музыки, и задумался о жизни, которой я жил до сих пор.

Скотч может так на меня действовать.

У меня была работа, которая обычно доставляла мне удовольствие - хотя, видит Бог, не всегда, - и которая давала мне больше свободы, чем было у большинства людей, и более чем достаточный доход. У меня была умная, красивая женщина, которая любила меня, но, честно говоря, я на протяжении многих лет не обращал внимания на ее материальные потребности. У меня было здоровье и приличная энергия. У меня была любимая мать за семьдесят, постепенно теряющая зрение из-за пигментного ретинита в пригороде Нью-Джерси, которая видела мир словно через трубочку для напитков, но просила меня лишь иногда навещать ее и ее пса Бо и присылать открытки в ее коллекцию.

У меня были люди, которые тепло принимали меня по всему миру, но лишь немногие из них делали это искренне, не смотря на меня с некоторым подозрением, а в некоторых случаях и с откровенным страхом.

Я обдумывал все это. И я задумался о своей полезности в целом.

Через несколько лет, когда компьютеры все больше и больше будут проникать в каждый уголок земли - причем в режиме реального времени, - возможно, людей, подобных мне, можно будет полностью устранить. Или, по крайней мере, сократить их число до абсолютного минимума. Я чувствовал, что каким-то образом стал почти абстрактным - как будто, подобно ветряным мельницам, моя первоначальная функция, возможно, давно прекратила свое существование и теперь носила скорее декоративный и даже метафорический характер. Я был другом, знакомым, бойфрендом, сыном, автором статей о путешествиях.

Я был торговой маркой, ярлыком.

Я встал и пошел искать тихий бар, где еще звучали настоящие греческие гитары на кассете или CD-плеере, и к тому времени, как я нашел такой бар на холмах, было уже поздно, а когда я выпил две или три порции "Метаксы", было еще позже. Я приятно заблудился, как это часто бывает в извилистом лабиринте улиц Миконоса даже после многих посещений, и был приятно опьянен. Я бродил по острову без спешки, хорошо проводя время. Если бы я продолжал спускаться по склону в сторону порта, то, в конце концов, нашел бы свою комнату.

Преступность на Миконосе не была проблемой, как и то, что я был один.

По крайней мере, пока не увидел собаку.

Я завернул за угол, и она заставила меня застыть на месте.

Пес смотрел на меня с низкой каменной ступеньки, примерно в двадцати пяти футах от меня. Если тогда, в Нью-Йорке, у меня было ощущение мгновенной симпатии Аристофана, то сейчас у меня было совершенно противоположное чувство.

Этот пес возненавидел меня с первого взгляда.

А может, он ненавидел звук моих шагов или мой запах.

Потому что зрение у него явно было очень слабое. Катаракты на обоих глазах тускло мерцали в свете, падающем с крыльца. На мгновение я глупо подумал о статуях слепого Гомера. О глазах, плоских и пустых. О глазах, которые могли смотреть вечно.

В "Илиаде" собаки пожирали тела павших троянцев.

И точно так же, как я знал, что владелец Аристофана заговорит со мной и прикоснется ко мне в тот день, я знал, что у нас с этой собакой будет свой разговор.

Пес медленно встал, не сводя с меня глаз, и если животное может встать угрожающе, то именно это он и сделал. Он словно вырос из самого камня, как какая-то уродливая черная горгулья, ожившая с уже оскаленными зубами.

Он не был огромным, но и не был каким-нибудь кокер-спаниелем. Примерно три фута длиной от носа до хвоста. Такой тощий, что можно было пересчитать ребра. Шерсть у него была тонкая и короткая, неровная, тусклая и грязная. Вдоль позвоночника стояла дыбом.

Когда пес начал двигаться, я медленно засунул руки в карманы джинсов и стал ждать. Он не столько шел ко мне, сколько скользил в мою сторону. Как будто воздух между нами был густым, как грязь. Его когти на каменной дорожке не издавали ни звука. Слышно было только низкое, тихое рычание.

Наверное, я ожидал, что в какой-то момент он остановится, приготовится прыгнуть на меня или побежит на меня, и тогда я вытащу руки из карманов, и отступлю назад, чтобы, как я мог только надеяться, нанести ему хороший сильный удар ногой.

Но он не сделал ни того, ни другого.

Он просто продолжал приближаться. Пока я мог бы наклониться и погладить его покрытую шрамами голову со спутанной шерстью. Что