Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

почти не было. Как будто меня толкнули кулаком, сильно, но бережно: дважды – под левую лопатку, один раз – под правую, затем в шею. Тело, отяжелевшее, непослушное, повело вперед, и ледяные щупальца сжались, удерживая меня на месте. И в то же время позволяя телу упасть. Но я не упал, я…

Голова закружилась, как на аттракционах на ВДНХ. К горлу подступила тошнота. В груди разлилась тишина – ужасающая, пустая тишина смерти. Я хотел зажмуриться, наверное, даже сумел бы сделать это, но не мог оторвать взгляда от вида собственного трупа, рухнувшего лицом вниз. Кровь тихонько вытекла на комья водорослей, в которые превратился старик.

– Все, Темыч?

Всего за секунду я совсем забыл, что друг детства оставался рядом. И его подручный Бука, оказывается, тоже.

– Да, все. Жалко Егора. Нормальный парень был.

– Ага, кидала только.

– Ага, кидала… Слышь, короче! Ты языком-то не трепи. Кидала, не кидала…

Меня медленно покидали остатки человеческих чувств. Перестал колотить озноб, прошла боль в местах, куда ударили пули. Потом ушел страх. Следом, видимо, пропала и способность удивляться – на то, как начинает бугриться, словно закипая где-то в глубине, напитавшаяся моей кровью земля, я смотрел уже совершенно равнодушно.

– Да лан, лан, чё ты? Темыч, у тебя курить есть?

– Не. В машине забыл. У Егора вроде было, посмотри в карманах.

– А, ага, было…

Бука шагнул ко мне – к моему трупу, – задев мою руку, но даже не заметив этого. Впрочем, и я не почувствовал прикосновения, а лишь увидел его, опустив взгляд. Совсем не как в фильмах, рука Буки не прошла сквозь мою, а оттолкнула ее, будто она не имела веса.

«Браток» присел над телом на корточки, сноровисто пошарил по карманам и выудил пачку сигарет. Брезгливо скривился, оценив марку, но все же вытряхнул одну и сунул в рот. Чиркнул зажигалкой, и горьковатый дым, вкус которого я помнил, но не ощущал, поплыл над рекой.

– В реку его потом скинь, – коротко скомандовал Артем.

– Ага, покурю только.

– Лады. Пойду Михалычу доложу.

– Ага…

Артем ушел. Бука курил, глядя вдаль. Я смотрел, как из комьев грязи и водорослей на земле формируется лицо. Грубое, с массивным носом и кустистыми бровями. Земля треснула, образуя рот – сурово сжатые губы. Затем две выкопанные стариком ямки, в которых вода мешалась с кровью, задрожав, образовали глаза. Глаза, с которыми, поглядев себе под ноги, Бука и встретился взглядом.

Бандит замер, широко разинув рот. Сигарета прилипла к нижней губе и тлела, плюясь искрами, дым лез в глаза, но Бука не шевелился. Водяной, заново вылепивший себя из прибрежного грунта, покрутил головой, освобождая ее из плена земли, моргнул и глухо кашлянул. Потом поглядел на Буку и бросил голосом, который теперь полностью соответствовал его внешности:

– Беги!

Повторять дважды не пришлось. «Браток» вскочил и рванул к лесу, как заправский спринтер. А водяной поглядел на меня и улыбнулся, не зло, но с торжеством:

– Ух!

Хранитель реки выбрался из грязи и встал во весь рост. Огромный, почти вдвое выше меня. Полный не силы даже – могу́ты, которая чувствовалась в каждом движении, в том, как он поводил плечами, как разводил руками и помахивал ими на манер разминающегося спортсмена.

– Ух!

Река заволновалась. Вода плеснула на противоположный берег, потом на тот, где мы стояли, – как в стакане, который кто-то резко тряхнул. Водяной подпрыгнул, махнув руками:

– И-ух!

На реке поднялась волна, какой попросту не могло здесь появиться, негде и не с чего. Но вода обнажила русло до самого дна и хлынула на берег. Не хлынула даже – вода бросилась на берег, ринулась на него, как живое существо, как дрессированный пес, радостно подчиняющийся командам давно потерянного и вновь обретенного хозяина.

Огромная масса воды, наплевав на все возможные законы природы, на физику и логику, собралась в титаническую каплю, ненадолго накрывшую нас с водяным. Мимо моего лица проплыла рыба, блеснула серебряной монеткой. Дух реки, под водой превратившийся в размытый силуэт, повел руками.

Вода помчалась через лес, сметая деревья, кружа и подкидывая толстые стволы, как пушинки. И я знал, куда она мчится. Туда, где рассаживались по машинам бандиты. Где замерли рукотворные мастодонты, бульдозеры и краны. Где «дядя Женя», поплотнее запахнув пальто, уже звонил кому-то, чтобы рассказать, что проблема решена и можно продолжать стройку. Он уже и не думал о том, кого считал призраком. И о том, кого отправил изгонять этого призрака, тоже не думал. Жизнью больше, жизнью меньше… Евгений Михайлович не привык из-за такого переживать.

Но пройдет минута – и огромная масса воды смешает их всех в одну массу с грязью, тиной и речным мусором.

Водяной расхохотался, вырывая меня из размышлений. Он так и стоял на мокром берегу, могучий и древний. Для него человеческие жизни тоже значили не так уж много.

– Монашек-то думал, что век вековать буду в дряхлом теле! Что не заставлю никого слова заветные прочесть да кровь пролить за меня! – выкрикнул он, и над рекой прокатилось эхо. – Эх, не дожил святошка, а то бы…

Он снова захохотал, потряхивая водорослями, заменяющими волосы и бороду. Потом взглянул на меня, будто вспомнив, что я все еще стою рядом.

– Ты уж не серчай! – пророкотал он. – Тебе все одно пропадать было, а так хоть какую службу сослужил. И не стой столбом, я уж не держу.

Я попробовал пошевелиться – и правда, невидимые путы исчезли. Я мог идти куда угодно. Хотя как сказать… Я бросил взгляд на землю, но своего мертвого тела не увидел. Видимо, смыло водой.

– А куда мне…

Я осекся. Водяной недоуменно приподнял бровь и пожал плечами. Он медленно развернулся, переваливаясь с боку на бок, и вошел в воду, вновь наполнившую русло реки. Я присел, обхватив руками колени, и уставился на крохотные, чуть крупнее ряби, волны, ласково гладящие берег. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать все. У меня теперь было все время мира.

Дмитрий Лопухов

Ты, бабка, что ли, трупы ела?

Секса не было уже полгода. Но Тимур из-за этого не грустил: они ведь не ругались, разговаривали, шутили. Отношения с Селиваночкой не потрескались, а просто сменили агрегатное состояние. Раньше были жидкими – полоска пота на раскрасневшемся лбу, мятная слюна Селиваночки во рту Тимура, влажно поблескивающие после оргазма глаза, – а теперь стали – нет, не твердыми, но плазменными.

Тимур так и назвал последнюю главу своего графического романа: «Плазма». И рисовал все круглые