Вид с озера - Грег Ф. Гифьюн

общем-то. С молодостью приходит невинность, а с невинностью — страх. В каком-то смысле это естественный элемент детства. Но потом мы взрослеем. Становимся циничными и высокомерными и забываем о страхе. Становимся молодыми взрослыми и ощущаем ложное чувство бессмертия. Страх затихает, становится чем-то, что мы переживаем лишь в самых исключительных ситуациях. Всё, что пугало нас детьми, кажется побеждённым, и мы отметаем это как мелкую глупость, не достойную больше нашего внимания. Помнишь, каково тебе было в конце подросткового возраста и в двадцатые, Кэтрин? Неуязвимой и замечательно живой — так, как уже не чувствуешь никогда... пока не перешагнёшь за тридцать, за сорок — и что-то происходит. Что-то меняется, высокомерие сменяется уязвимостью. Собственная смертность становится уже не концепцией, а неизбежностью. Уязвимость поднимает голову — и становится сильнее и сильнее с каждым прожитым годом. Без предупреждения страх возвращается — и сильнее, чем когда-либо. Теперь он хитрее и коварнее, изощрённее. Хуже всего, понимаешь, что он никуда и не уходил. Он просто спал.

Джеймс и Кэтрин остановились у самого края развешенного белья. Яркое солнце переваливало через дальний край деревьев за домом, окрашивая мир изысканным золотым тоном. Простыни на верёвках танцевали в бризе, двигаясь с жидкостной плавностью и переливаясь, как волны. Хотя Кэтрин видела, как эти старые простыни игриво колышутся на ветру бессчётное количество раз, на этот раз было что-то иное. Она обнаружила, что загипнотизирована их волнистым движением, и вскоре поняла: за ними было что-то большее, чем она сперва заметила.

На этот раз, пока простыни лениво хлопали, они время от времени позволяли заглянуть в то, что было за ними и между ними.

Дети.

Простыни вздымались и качались, открывая их присутствие, а потом так же стремительно скрывали, повторяя это снова и снова, пока бриз продолжал подниматься с озера и нестись к лесу. Маленький японский мальчик, слепая девочка и другие, которых она прежде не видела, с мёртвыми глазами, пронизывавшими её насквозь, стояли, глядя на Кэтрин в молчаливом дозоре, — видны, потом снова поглощены вихрящимися простынями.

Страх поднялся в Кэтрин, и Джеймс, должно быть, это почувствовал — он сжал её руку, успокаивая. — Я с тобой, — произнёс он, словно это должно было утешить её.

Кэтрин смотрела на простыни. Их балет продолжался, но дети исчезли.

— Пойдём со мной к озеру, — сказал Джеймс.

Она освободила руку. — Нет.

— Другого пути нет.

— Кто эти дети, Джеймс? Кто они? Кто мужчина в тёмном пальто? Что... чего они хотят?

— Пойдём со мной к озеру, — повторил он.

— Если пойду с тобой — умру. — Она посмотрела на воду. — Умру в озере.

Джеймс потянулся и мягко взял её лицо в ладони. — Ты не умрёшь, моя любовь.

— Умру, — настаивала она, со слезами на глазах. — Умру, я... я умру!

— Нет. — Он взял её за руку и двинулся к берегу озера.

— Джеймс, не надо. — Кэтрин спотыкалась позади него, тащимая как непослушный ребёнок. — Пожалуйста, Джеймс, не надо.

Вместе они вошли в прохладную воду. Чем дальше Джеймс вёл её и чем глубже становилась вода, тем меньше Кэтрин сопротивлялась. Казалось, в этом почти не было смысла.

Когда вода дошла до пояса, Джеймс остановился и взял её в объятия, прижав её обнажённую грудь к своей. На ощупь он казался странным — тело холодным и жёстким, — и под водой она почувствовала, как он твердеет у неё на бедре. Когда он повёл её глубже, она попыталась вырваться, но его хватка сжалась крепче.

Его лицо коснулось её, пока они дрейфовали в воду выше головы, и Кэтрин вцепилась в него в попытке не утонуть. Он тоже держал её и загребал долгими медленными движениями, которые несли их всё дальше и дальше к центру озера.

— Пожалуйста, — произнесла она, вода ломала её слова. — Я не хочу умирать.

— Всё хорошо, Кэтрин, — прошептал Джеймс. — Мы вечны.

Сначала звук вернулся к нему искажёнными волнами — как хрипящий радиосигнал, пробивающийся сквозь сильные помехи. Хотя Карло не ощущал ни времени, ни пространства, он понял, что слуховые чувства снова функционируют. Прежде за чёрной завесой, упавшей на него, было лишь молчание. Теперь это молчание изменилось — пусть едва, — превратившись из невнятного треска во вполне различимую речь. Он слышал далёкий голос — едва больше чем тихое эхо со дна колодца, — но несомненно человеческий, он был в этом уверен. Карло напрягся в попытке разобрать слова.

— Нам жаль. — Голос был женским и совершенно спокойным. — Ваш звонок не может быть завершён в набранном формате. Из-за сильной метели связь в ряде районов временно прервана. Приносим извинения за неудобства. Наши специалисты работают над устранением проблемы как можно скорее. Если вам нужна дополнительная помощь, оставайтесь на линии или нажмите звёздочку для других вариантов.

Ни зрения, ни других звуков — только тот же бесстрастный женский голос.

Сквозь темноту пришло неожиданное ощущение вкуса — но Карло по-прежнему не осознавал своего физического тела, поэтому вкус казался совершенно независимым от него. Насколько он мог судить, он парил в пространстве, без сознания и погружённый в странное дрёмное состояние.

Может, даже мёртвый,  —