Ночная сторона реки. Истории о призраках - Джанет Уинтерсон

– Вы правы. Их больше нет.

– Я сейчас говорю о другом.

Она ушла, и вскоре звук мотора ее машины затих вдали. Может, я и впрямь слишком грубый? Ты не обязан стучать в мои окна или расхаживать по замковым бастионам, чтобы я поверил, что ты здесь, со мной. Я пребываю в трехмерном пространстве. Ты – нет. Не в этом ли корень проблемы? И пока я сидел, охваченный сомнениями и чувством вины, мне подумалось о воскрешении. О краеугольном камне христианской церкви. Возможно, в тех словах пастора был свой резон.

Зачем прилагать столько усилий для физического воскрешения из мертвых, если обычные, несовершенные и равнодушные человеческие существа не нуждаются в подтверждени, что смерть – это еще не конец?

Тогда как смерть – это все же конец. Ты уже мертвый, а я еще нет. Мысли крутятся в голове, словно загнанный в угол пес. Выхода нет.

Наша постель. Друзья говорят, что мне надо купить новый матрас.

Я знаю, что Вселенная – замкнутая система, и что энергию нельзя ни создать, ни уничтожить. Ее можно лишь переводить из одной формы в другую. Это первый закон термодинамики, и люди злоупотребляют им, убеждая себя, что мертвые просто изменили форму бытия. Быть живым – значит существовать в состоянии низкого уровня энтропии – противостоять предельному хаосу смерти. Смерть беспорядочна и хаотична, и твоя энергия, даже если бы я смог до нее дотянуться, будет похожа на передачу плохо настроенного радиоприемника, который ловит лишь помехи.

(Суп из банки на ужин. Томатный или грибной?)

Я уже никогда не услышу твой голос. Не увижу твое лицо. И все-таки, когда я просыпаюсь и открываю глаза, я вижу именно твое лицо, и именно ты, кажется, говоришь мне: «Вставай, хватит спать!» И я встаю, нежась в лучах мягкого солнца, которое поначалу воспринимается как надежда, пока боль от потери не сгущается комом в горле. Я сажусь на краешек кровати. Дышу. Еще один день. Солнце уже ушло. Утро затвердевает на стене.

Грибной суп. Тарелка. Ложка. Глоток. Суп холодный. Эх!

Второй закон термодинамики вводит понятие теплоотдачи. Грубо говоря, нельзя передать тепло от более холодного тела более горячему. Тепло есть всегда – даже айсберг выделяет некоторое количество тепловой энергии, но он не согреет озябшие руки.

Теперь твое тело холодное, и оно меня не согреет.

Надо разогреть суп.

Помнишь, как мы познакомились? Нас познакомил общий приятель, который решил, что мы непременно друг другу понравимся. Помнишь, как спустя несколько дней мы с тобой договорились сходить на прогулку, потому что оба стеснялись заговорить друг с другом во время обеда с тем самым приятелем? Я то и дело поглядывал на тебя: брови, ресницы, высокие скулы, полные губы, чувственный застенчивый рот. Застенчивый потому, что в компании ты заметно нервничаешь и мало говоришь. Сильные руки лежат на столе. Руки с длинными пальцами пианиста. По тому, как ты ломал хлеб, уже было понятно, на что еще способны твои пальцы.

Я не знаю, смотрел ли ты на меня.

На той первой прогулке мы столкнулись с явлением, свойственным всем влюбленным, которые еще не осознали, что влюблены: мы не прикасались друг к другу, но между нами копился заряд. Все разделявшее нас пространство наполнялось энергией. Искра. Танец. Движение. Волна и частица, которая пребывает везде и нигде, потому что ничего другого не существует. Квантовая странность первых дней вместе – распространенное и редкое явление. Нет смысла искать ее снова и снова. Может быть, все дело в том, что мы – не твердые сущности. Тело освобождает человека от тела.

Я подношу руку к твоему лицу и чувствую твое излучение. Я чувствую твое поле. Ты – нечто большее, чем просто тело в трехмерном пространстве. Я размышляю об этом сейчас, потому что мне хочется испытать ощущение, пусть даже иллюзорное – ощущение прикосновения к твоей коже.

Хочется прикоснуться к тебе. Разреши мне к тебе прикоснуться. Странно, но я никогда к тебе не прикасался. Не потому, что мы были сторонниками целибата или боялись микробов, а потому, что плотность – это иллюзия. Наши тела состоят из атомов, а атомы – вовсе не мелкие веселые шарики, бьющиеся друг о друга, как шары на колченогом бильярдном столе; это вообще не «единичные элементы». Правильнее назвать их сферами вероятности – шумной компанией электронов, нейтронов и протонов. Электроны – это одновременно и частицы (вот он я!), и волны (попробуй меня поймать). Мое электронное облако не может коснуться твоего электронного облака, потому что не существует четких границ.

Атомы, не имеющие ярко выраженного пространства между своими облачными краями, которые на самом деле нельзя считать настоящими краями, становятся частью одной молекулы. Они по-прежнему не прикасаются друг к другу, потому что теперь составляют единое целое. Может быть, что-то подобное происходит, когда двое людей образуют пару? Может быть, так было с нами?

Позже, гораздо позже, когда повседневность и домашний уют стали частью нашей совместной жизни, мы ничего не утратили, а лишь перешли к новой форме бытия. Ритм изменился, потому что мы сами его изменили. Полезная энергия оставалась неизменной.

Но на этот раз ритм изменился, потому что его изменил только ты, ты один. У тебя не было выбора. Смерть отменяет какой бы то ни было выбор. И все же ты был готов к ней (такой уставший и исхудавший), а я не был готов к твоей смерти. Впервые за долгое время мы шли не в ногу. Один из нас сбился с ритма. У меня заболела спина.

Мне не то чтобы не нравится быть одному. Я люблю одиночество. Мне не нравится быть без тебя. Даже не знаю, как я выдержу столько дней, пока мы не дотянем – пока не дотяну я один – до первой годовщины твоей смерти.

Я пытаюсь понять, почему так легко попрощался с тобой на два года, когда тебе предложили работу за границей. Тогда разлука казалась вполне сносной, мы знали, что, хотя еще нескоро сможем увидеться, мы будем писать друг другу и общаться по телефону – это было задолго до появления Зумма, тогда электронная почта еще называлась веб-почтой, а письма выглядели как текст, вырезанный из газеты каким-нибудь маньяком, который ненавидит знаки препинания. Но вскоре мы обнаружили, что телефонные разговоры ввергают нас обоих в тоску и грусть – мы не знали, о чем говорить, каждый жил своей жизнью, которую не мог разделить с другим,