Ночная сторона реки. Истории о призраках - Джанет Уинтерсон

мой радиоприемник начинает светиться. Это старинный ламповый приемник, который я отремонтировал сам. Я знаю, что электрические приборы бывают строптивыми, но сейчас я его не включал. Он нагревается. И гудит. Который час? Уже за полночь. Неужели я столько времени разговариваю с тобой?

У меня ощущение, что мы вдвоем в одном теле.

В приложении к полезным законам термодинамики любовь всегда исключается из расчетов. Ты не можешь передать мне энергию – потому что я теплый, а ты холодный, – но подсветка горит, и мои руки, протянутые к приемнику, обжигает теплом.

Это необъяснимо. Я произношу вслух твое имя, снова и снова, и оно выливается из динамика вместе с прогнозом погоды для судоходства, как будто ты – какое-то далекое место со своими погодными условиями. Воображаемый остров. Координаты только для меня.

Позже, лежа в постели, глядя на свет уличного фонаря за окном, как на свет маяка, я прямо чувствую, как глаза наливаются сном. Это твоя ладонь легла мне на лоб? Так не бывает, но так и есть.

Неоткрытая земля

«В Атлантике к западу от Роколла ожидается область низкого давления – к полуночи оно составит 972 миллибара».

Мы с Саймоном слушали прогноз погоды для судоходства. Я не мог говорить, но я слышал слова.

«Грейт-Сол. Ланди. Фастнет. Ирландское море».

Ты держал меня за руку. Я чувствовал кожей твое тепло. Пока я слушал хорошо знакомую мне трансляцию, наш ежевечерний радиоритуал, слова стали сбиваться. Это были уже не слова – просто звуки. Ты еще крепче сжал мою руку, словно пытаясь вытащить меня из воды, и звуки исчезли, отхлынули как волна, остался только глубинный морской шум, как бывает, когда прижимаешь к уху ракушку. Я лежал на дне моря, глубоко под прогнозом погоды для судоходства.

– Уильям? Уильям?

Ни яркого света, ни ангелов, ни ангельских труб, ни туннелей, ни родственников и друзей, что встречали бы меня на той стороне. Мое имя. Последнее, что осталось во мне от того человека, которым я был.

Я чувствовал, как ты закрыл мне глаза.

Я – труп. Особая зона. Естественная среда обитания насекомых, питающихся мертвечиной. Как писал Карл Линней в 1776 году, «три мухи съедают труп лошади так же быстро, как лев».

Хорошо, что сейчас зима.

Мы договорились, что меня похоронят в земле. Если без гроба, то захоронения полезны для почвы. Каждый килограмм сухой массы моего тела вернет в землю 32 грамма азота, 10 граммов фосфора, 4 грамма калия и 1 грамм магния. Это самое малое, что я могу сделать. Мать-Земля была очень ко мне добра. Меня положат в плетеный гроб, который разложится быстрее, чем я сам.

Могильщики опустили гроб в землю. Саймон бросил на крышку последнюю розу зимы.

Ты видишь меня, видишь мою одежду, поросшую плесенью, мое тело, кишащее жизнью, но уже не моей?

Это неважно. Меня больше нет. Представление закончилось. Как актер я вполне понимаю такой расклад. Но скажу тебе так: к смерти надо привыкнуть – не только мертвым, но и живым.

И все же меня удивило, что Саймон пошел к медиуму. Нашел ее в интернете. Отличные отзывы. Только пять звезд. Мадам Шейла.

Она сказала ему, что я стал чистым светом.

Саймон – инженер-электромеханик. Его хобби – старинные дотранзисторные радиоприемники – ламповые аппараты, которые светятся и сияют. Он знает, что человеческий организм, по сути, электрическая цепь, и знает, что происходит, когда отключается электричество.

Мы все это знаем. В состоянии покоя среднестатистический человек потребляет 100 ватт электроэнергии. Теоретически каждый – сам себе лампа накаливания.

Я уже перегорел.

Саймон столько ночей просидел в темноте, глядя в окно на заходящее солнце. Зимой солнце садится рано, а он все равно сидит, держа на коленях тарелку с супом, который почти не ест. Мне хотелось бы ему сказать, что жизнь – это все, что у нас есть. Включи свет! Ешь суп!

Ладно, я сам никогда не любил консервированные супы. Но мадам Шейла?!

Она не то чтобы мошенница. Она сама верит, что принимает послания с того света и общается с духом-проводником по имени полковник Бут.

Но это неважно; она – хороший рассказчик, вот и все. И опять же, по сути, мы все занимаемся тем же самым, непрестанно рассказываем истории о своей жизни. Наши непритворные выдумки.

Проблема в обманщиках.

Мадам Шейла – не обманщица. Она не врет ради личной выгоды. Поэтому я не берусь осуждать мадам Шейлу за то, что она рассказывает историю об истории про историю, уходящую вглубь времен на любое угодное слушателю расстояние. Полковник Бут, очевидно, – участник Гражданской войны в США. На стороне северян. Она не говорит, почему он захотел поселиться в застеленной коврами квартире над железной дорогой вместе с мадам Шейлой.

Саймон, не надо грустить. Я вижу, как ты сидишь на каменных ступенях муниципального здания и вертишь в руках мой шарф. Шарф весь дырявый, поеденный молью. В дырках, пробелах и умолчаниях содержится правда. Таково свойство историй. Они оставляют возможность заглянуть сквозь себя.

Мне всегда нравились скульптуры Барбары Хепуорт. Камни с пробитыми в них отверстиями. По сути, это отверстия в обрамлении камня. Важны именно эти пустоты. Окруженное камнем отверстие становится зримым. Мы видим то, что, наверное, видит Бог. Удивительное ничто.

Ничто не появляется из ничего. Пустота это тоже наполненность.

Что со мной происходит сейчас?

Можно ли так говорить? Любые события происходят во времени, а я пребываю вне времени.

Как я понимаю, я распадаюсь на части. Я – хрупкий коллаж. Развалившийся пазл, кусочки которого разбросаны по полу. Я сейчас говорю не о теле – мы знаем, что происходит там, под землей. Нет, не о теле. И не о своем персонаже, не о сюжете. Я сжимаюсь до абзацев, предложений и слов. До одиночных букв.

Все современные алфавиты восходят к древнему финикийскому алфавиту. Особенность алфавитов состоит в том, что они хорошо адаптируются к любым новым условиям. Двадцать две буквы, как было в те давние времена, и посмотрите, что натворили с этими двадцатью двумя буквами.

Я возвращаюсь в состояние алфавита.

Значит ли это, что меня отправили в переработку? Это не реинкарнация, но, возможно, все хорошее, что во мне есть (или было), обретет новый дом. Не вся моя сущность окажется на мусорной свалке.

«Я родился в 1632 году в городе Йорке в почтенной семье, хотя и не коренного происхождения: мой отец приехал из Бремена и поначалу обосновался в Гулле».

Нет, это не я. Это Робинзон