Ночная сторона реки. Истории о призраках - Джанет Уинтерсон

на секунду, прежде чем мы встретимся с небытием, значит, смерть – нечто большее, чем биологическое событие. И даже если это не мост в другие миры, то как минимум – благословение.

Люди

История о привидении без привидения

Что за история о привидении без привидения?

Под конец жизни ты пообещал, что, если будет возможность, ты пошлешь мне знак. Дашь мне знать, что где-то там, за последней чертой, есть человек, которого я люблю. Человек, в котором можно узнать тебя.

Я сижу у себя в саду, наблюдаю за ночью. Пишу эти слова и надеюсь, что клавиатура начнет печатать сама по себе – спиритическая доска с вайфаем.

Каждую ночь я хочу быть Хитклиффом, и чтобы Кэти стучала в окно. Я хочу быть Гамлетом на продуваемых всеми ветрами замковых бастионах. Я хочу, чтобы «Летучий Голландец» причалил в порту. Я хочу того же, чего хочет каждый, кто потерял близкого человека: весточки из загробного мира.

Каждую секунду кто-то из умирающих обещает вернуться. Каждый час кто-то из еще живых ждет обещанного и отмечает зарубкой еще один потерянный час.

Для мертвых время останавливается. Для живых – замедляется. Теперь я живу как бы в замедленной съемке. У меня уходит вдвое больше времени на чистку зубов. Сваришь кофе, помоешь чашку – и вот уже половины утра как не бывало. Я иду в магазин за продуктами и не помню, что мне нужно купить.

Потому что мне нужен ты. Я смотрю на пакет с картофелем, на упаковку бекона. Какой абсурд. Иду домой.

Я не могу прекратить разговаривать с тобой постоянно. Не могу перестать ждать, что увижу тебя под конец дня. Наша совместная жизнь состояла из множества мелочей, осязаемых и конкретных вещей, что включали в себя и бекон, и картофель, и утренний кофе, и зубную пасту, но в ней был свой ритм. У нас были поток, цвет, текстура. Мы были создателями и творцами совместной жизни, над которой работали ежедневно. Теперь мне приходится делать все в одиночку. У меня нет ничего, кроме воспоминаний. Ничего, кроме прошлого. Настоящее уже не работает.

Вскоре после твоей смерти я пошел к медиуму. К мадам Шейле. Она попросила меня принести что-нибудь из твоих личных вещей, и я взял твой любимый кашемировый шарф, весь поеденный молью.

– Да, – сказала мадам Шейла, взяв в руки шарф. – Я явственно вижу вашего партнера. (Она смотрела на нашу с тобой фотографию, где мы сняты вдвоем.) Он смеется.

Мы оба много смеялись, когда были вместе, не так ли?

В том же духе сеанс продолжался почти целый час. Банально и предсказуемо. Совершенно бессмысленно. Я не обрел утешения, я чувствовал только разочарование и досаду.

– Надеюсь, вам стало легче, – сказала мадам Шейла, убирая деньги в ящик стола.

Я сказал, что не верю в загробную жизнь.

– Тогда зачем вы пришли?

Я не ответил. Я развернулся, чтобы уйти. Прочь от этого ненавистного тусклого света, от блестящих сертификатов в рамочках на стене.

– Не забудьте свой шарф!

Она поднялась и протянула мне шарф. Она стиснула мою руку. Как я понимаю, она хотела утешить меня.

Я взял шарф и медленно спустился по лестнице. Следующий клиент сидел на единственном стуле в прихожей и разглядывал свои ботинки. Он поднял голову и спросил:

– Она вам помогла? Ее очень рекомендуют. Мне она не по карману, но ее очень рекомендуют.

Я улыбнулся ему:

– Да, она мне помогла.

Его лицо просияло.

– Я просто хочу еще разок поговорить с моей Энн, – сказал он.

Я прикоснулся к его руке и ушел.

На улице, в обычной сутолоке дня, в городе, равнодушном к микрожизням своих обитателей, я шагал, погруженный в себя, и ступил на проезжую часть, не заметив приближающийся автобус. Водитель автобуса стал кричать на меня, а я просто стоял и смотрел на него: открытый рот, близко посаженные глаза, красное от гнева лицо. Я молчал, потому что не мог сказать то единственное, что мне хотелось сказать: «Все неважно. Живой ты или мертвый – неважно».

Я присел на ступеньки какого-то муниципального здания и принялся вертеть в руках шарф. Мадам Шейла мне помогла – помогла осознать собственную глупость. Когда человек умирает, от него не остается вообще ничего. Во всяком случае, ничего, что имеет значение для тех, кто остался. Мертвые уходят совсем, навсегда. Но мы продолжаем надеяться.

Ко мне пришла пастор, проводившая поминальную службу на твоих похоронах. Мы с ней немного знакомы, и я не сомневаюсь в ее искренности. Она вполне современная, даже передовая. Не из тех представителей духовенства, что заходят к своим прихожанам выпить чаю с печеньем.

Тем не менее она пытается меня убедить, что Бог позаботится о нас обоих – о тебе там, наверху, и обо мне здесь, внизу, – так я понял; но если Бог не заботился о нас до сих пор, то с чего бы его вдруг потянуло на нежную заботу теперь? Она проявляет терпение. Нарочитое терпение нетерпеливого человека. Она говорит, что люди даже не подозревают, сколько раз их направляла и защищала невидимая Божья длань. Она рассуждает, что, может быть, я слишком грубо требую чуда.

Меня обижают ее слова, но возражать просто нет сил.

– Жизнь – не кино, – говорит она. – А Бог – не мастер по спецэффектам.

У меня все же хватает запала, чтобы напомнить ей, что в Ветхом завете Бог только и делает, что выступает мастером по спецэффектам. Это в некотором роде его фишка. Неопалимая Купина. Разделение вод Красного моря. Всемирный потоп. Бог, о котором я читал, экстравагантен, любит пустить пыль в глаза и не экономит бюджет. Новый завет ненамного скромнее. Что такое чудеса, если не спецэффекты?

Она говорит не о том. Она явно огорчена, ее взгляд полон боли. Страдальческий взгляд у священнослужителей почему-то всегда кажется особенно страдальческим. Так о чем же она говорит?

– Мы доверяем своим ощущениям и доверяем своему интеллекту. Если религия и имеет какую-то ценность, то она заключается в интуитивной уверенности, что существует некий сверхчувственный, метаинтеллектуальный способ познания – и то, что мы познаем таким способом, невозможно познать никак иначе.

– Вы верите в привидений?

– Я ни разу не видела их.

– Что, должно быть, досадно при вашей профессии.

– Но я много раз ощущала присутствие чего-то потустороннего.

– Или выдавали желаемое за действительное.

– Я уже говорила вам: постарайтесь выйти за пределы чувственного восприятия, за пределы разума.

– Для меня это слишком мистический подход.