Молох Мори - Мираниса Мираниса

– Что? – спросила она с вызовом.

– Вы обещали рассказать всем о моём секрете, как только соберётся прибыть паромщик, но утаили, что тот явится уже завтра.

– Ничего я не утаивала.

Алистер подошёл ближе. Ресницы его порхали на покачивающемся свету фонаря, будто крылышки серенького мотылька. Мокрые волосы обтянули череп пастыря. Он, казалось бы, даже не дышал.

– Скажите, Района, почему вы смолчали? Вам нечего рассказать? Или появился другой мотив? – спросил Фланаган и поднёс руку с лампой ближе к лицу спутницы. – Ответьте честно. Хоть раз.

О'Лири замолкла. И эта тишина люто встревожила её. В груди задрожало нечто смутное, наполняя внутренности хмарью, но не давая выдохнуть. Тогда Района впервые испугалась. Но не того, что потеряет лицо перед пастырем, но перед самой собой. Мысли путались, забредая в безумные крайности, но не выискивая там никаких ответов. Даже самых нелепых. Лавочница нервно прочистила горло и начала озираться по сторонам, силясь разглядеть в мраке хоть что-нибудь.

– Района, ответьте мне, – на этот раз Фланаган почти взмолился.

– Я не знаю, – прошептала О'Лири в ответ и нерешительно подняла глаза. – А почему вы сейчас идёте не той тропой?

Алистер непонимающе обернулся. Ручка фонаря скрипнула в руке.

– Путь на причал лежит по другую сторону, – пояснила морийка. – Вы можете уехать, раз сами того хотите.

– А как же Манус?

– Я что-нибудь придумаю.

Настоятель притих. Взгляд того сделался размытым, как тропы после дождя. Пару раз он поглядел в сторону покошенного дома Мануса. Но Района разгадала Алистера. Во всяком случае, его глаза. Их тянуло к морю: безотказно и пламенно. Переминающиеся ноги сводила судорогой морийская земля, а извечно морозный воздух не давал нормально отдышаться. Иное дело – бескрайние волны. О'Лири сразу разглядела этот недуг, потому что сама когда-то им страдала. Тот временами нападал на каждого морийца, но, как правило, быстро отпускал. Тем не менее не всех.

– Вас здесь быть не должно, – смиренно заявила Района. – Никогда не должно было, я знаю.

Священник замер. Района продолжила.

– Так, идите.

Алистер обернулся – теперь уже в сторону причала. Пальцы сильнее сомкнулись на ручке фонаря. "Для решимости", – подумала магазинщица. Пастырь нахмурился, грудь его раздулась от глубоко вдоха. Белесые глаза лишь на мгновение задержались на морийке.

– Идёмте, – промолвил настоятель. – Манус нас ждёт.

Бросив беглый взгляд в сторону пристани, Фланаган решительно двинулся в сторону жилища старика. Вытянутая тень, до этого распластавшаяся на земле, поднялась и поспешила за своим хозяином. Района осталась стоять на месте, разглядывая удаляющийся огонёк. Ей не помнилось, чтобы раньше кто-то оставался на острове ради другого. Даже матушка так не сделала ради неё.

XII

То утро отметилось тишиной. Оно синевой застилало влажные от дождей пути, отчего тени домов казались особенно вытянутыми. Бледные солнечные лучи неспешно рассекали небосвод лазоревыми валами, внушая пагубную надежду. Миновали ещё сутки с последних ливней, но земля по-прежнему усердно исторгала из себя запах дождя. Размытые тропы и загромождённые всяким хламом дороги свидетельствовали о шторме. Маленький Мори чудом не перевернулся вверх ногами и не пошёл ко дну, поглощённый толщей вод.

Алистер уже расчистил всё вокруг дома Мануса. Подмёл путь, ведущий к хижине, чтобы сестра Кэлли не заплутала во время визитов (впрочем, на деле оно ей было и не нужно), убрал редкие ветки кустарников и деревьев со двора, даже попытался придать потопленной лужайке божеский вид. Понемногу его руки облагораживали всю большую площадь вокруг, как. Но теперь, просидев два дня и две ночи на шатком стуле, Фланаган облокотился на стол и внимательно наблюдал за больным, придерживая голову кулаком.

Манус беспокойно спал. Лишь изредка из широкой груди раздавался приглушённый хрип. Кожа его блестела от пота, веки то и дело трепыхались, а губы шевелились в неясном шёпоте. Комната пропахла лекарствами и тлетворной хворью. Жиденькие волосы старика облепили исхудавшее лицо. Он со стоном повернул голову.

Фланаган встал со стула. Подойдя к буржуйке, отворил маленькую дверку и кочергой принялся мешать угли с хворостом, но старался делать это аккуратно, бросая настороженные взгляды на недужного. Когда он в очередной раз обернулся, хребет под рубашкой обдало болью, что пробежалась галопом от чресел до самой макушки. Пастырь поморщился и отложил в сторону кочергу, принявшись разминать плечи и шею. Хижина Мануса казалась крошечной – непростительно крошечной для двух крепких мужчин, и пусть один из них не покидал кушетку уже несколько дней. Настоятелю приходилось основательно вертеться, чтобы приглядывать за больным: убирать домишко, готовить хворающему еду и, само собой, неустанно молиться, усаживаясь на колени на долгие часы. Только вот места оказалось мало, а потому всё свободное время Алистеру доводилось сидеть напротив и считать вдохи старика, гадая и тревожась – какой из них окажется последним.

Фланаган, разминая плечи, сцепил руки на боках и огляделся. Дома было чисто. Несколько раз на порог заявлялась Района и молча помогала священнику наводить порядок. Только появлялась лавочница тогда, когда Манус погружался в глубокий сон, будто специально выжидала под окнами нужного часа. Уже второе утро она приносила овсяную кашу и картофельные блинчики. Но только в первый раз О'Лири строго заявила:

– Блинчики Манусу не давайте. Ему от них станет плохо.

Тогда-то Алистер понял: Района прикармливала священника в благодарность. Впрочем, ему самому тоже приходилось готовить. Настоятель приволок из своего дома весь скудный запас продуктов, пытаясь сварить что-нибудь сносное. Только вот его уху старик никак не ел, а потому приходилось держать кастрюлю на наружном подоконнике, дабы суп не испортился. Ну и понемногу давиться самому.

И так, с помощью Районы и сестры Кэлли, Фланаган удерживал на плаву тающую тушу кита Мануса. Однако лучше больному не становилось. Старик не ел, не вставал с постели и изредка обменивался словом-другим, да и те частенько оказывались бессвязными.

– Господи, прости ему грехи и спаси его душу, – прошептал священник.

Ворочая головой из стороны в сторону, Алистер замер, когда в глаза бросился перевёрнутый крест. Он двинулся в сторону арки и нагнулся, проходя под острием, как делал всякий раз. Задумчиво сложив руки, преподобный внимательно оглядел распятие, а затем принялся крутить его. Провёл мозолистыми пальцами по шапочке гвоздя.

– Надо бы поправить.

– Не трогай, – донеслось из глубины комнаты.

Растерянный Фланаган