Молох Мори - Мираниса Мираниса

– Манус! Вот, выпейте, – присев у кушетки, Алистер поднял голову больного и поднёс стакан к его губам. – Как вы себя чувствуете?

Тот лишь слабо мотнул головой, но всё же сделал пару глотков. После рухнул с тяжёлой отдышкой обратно на подушку.

– Достаточно.

– Может, пару ложек супа попьёте? Вам нужны силы. Сестра Кэлли сказала.

– Не трогай его, – с заметной натугой выдавил Манус.

– Кого?

– Крест, – на вдохе прошептал старик с закрытыми глазами. – Знаю, как ты любишь всё чинить.

Алистер выпрямился, положив стакан на стол. Поглядел на хворающего. Затем обернулся на крест. С непониманием проделал то же самое.

– Так вы же головой бьётесь об него постоянно, – заметил пастырь. – Да и неправильно это – вверх ногами висеть.

– Его так криво прибил ещё мой покойный дед. Пусть так всё и остаётся.

– Вот оно что, – ответил Алистер и присел на стул. Сложив руки на коленях, священник вновь принялся разглядывать распятие. – Если вдруг когда-нибудь решите починить его, то можете сказать мне.

– Я на нём умру.

– Не стоит сейчас говорить о смерти, – робко уронил Фланаган и потупился. – Ваш дед был религиозным человеком, да?

– Когда-то он был рыбаком. Как и отец мой. Как и я когда-то, – хрипло ответил Манус. – Молился морским богам и уповал на удачу.

– Вы всю жизнь пробыли на Мори?

– Да. Только дед умер во время голода далеко от дома.

– Островитян тоже недород коснулся, значит, – с горечью заметил пастырь.

– Он выкупил на большой земле два акра земли. Засадил картофелем, – пояснил старик, а следом судорожно вдохнул. – А тот весь оказался больным.

– Боже правый, – прошептал Алистер.

– Умер от сердечного приступа.

– Мне очень жаль, Манус.

– С чего бы? Даже мне не жаль – я его никогда не видел.

Настоятель поднялся со стула и вновь подошёл к кресту. Два тёмных древесных брусочка заметно искривились. Спиленные по центру, они принимались крутиться, как стрелки компаса, стоило поддеть пальцем один из краёв. И куда же указывала вечно падающая вершинка? На очередную трагедию, что однажды произошла прямо здесь?

– А что ты… – Манус запнулся. – Что ты вечно норовишь сделать?

Алистер отвлёкся от креста и уставился на старика. Лица того он не видел, да и старческие глаза всё равно не вносили ясности в престранные разговоры.

– В смысле?

– Вечно всё стараешься починить, – объяснил больной. – Пытаешься залатать то, что уже не исправить?

Фланаган опечаленно опустил голову. Расправив, словно крылья, свои кисти, он устало оглядел мозоли на ладонях и подушечках пальцев. Поскрёб сухую кожу ногтем.

– Да, – тихо уронил Алистер.

– И что же?

– Отношения.

– Выходит, их совсем уже не починить?

Фланаган притих. Широкие ладони сделались поменьше. Кровяные заусенцы обрамляли искусанные ногти. Выкрученные пальцы накрепко удерживали другие ручки – чуть поменьше. Глаза в глаза – полные надежды и страхов. Алистер сжал чужие пальцы покрепче и потребовал: "Говори!". Тоненький голосок со страху тут же вторил: "Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня". Алистер спросил: "Понял? Никто из них не навредит тебе, если Господь и Христос не захотят. Они – твои защитники, спутники и друзья. Всегда". Тоненький голосок с надеждой спросил: "А ты?". Алистер улыбнулся: "И я. Я всегда буду рядом".

Фланаган оглядел массивные кисти. Невесомость их не осилила – они неслись вниз, точно крылья поверженного Икара. Загрубелая кожа обросла слепой на воспоминания коркой. А кое-где ещё и рубцами. Оттого-то и подзабыла многое. Даже перед глазами загаданное лицо не всплывало – лишь покатый стан. Опустившиеся руки сжались в кулаки. Слишком многое уже не вернуть. Слишком многих.

– Нет. Эти отношения уже не починить.

Рыжая макушка с блестящим от плеши темечком повернулась вбок. Манус склонил голову к краю кушетки и затаил дыхание. В густом воздухе он пытался уловить смысл, что вложил пастырь в свой ответ. И вот, мгновение спустя отыскал его.

– От кого стережёшь меня? – спросил старик. – От смерти?

– Я не сторож.

– Вот именно. А почему торчишь у меня так долго?

– Вдруг понадобится моя помощь?

– Ты бы сходил полоснулся хотя бы. Я-то думал, что это от меня несёт. – Мануса вновь сразил сильный кашель. – Пахнет…

Алистер склонил голову к плечу, до того неприметно, будто лежащий затылком к нему старик всё равно мог подглядеть. Затем глубоко вдохнул и тут же поморщился. Одним полосканием не отделаешься.

– Пахнет полем. Выжженным полем, – пробормотал в пустоту хворающий. – Выжженное летом. Выжженное хворью и косыми взглядами потных мужей. Выжженный тамошней демагогией.

– Которой? – спросил Фланаган.

Он медленно приблизился к Манусу. Тот закрыл глаза, беспокойно ворочая головой из стороны в сторону. Но стоило крупной настоятельской тени пробежаться по лицу, как старик открыл глаза.

– Ты ещё здесь?

– А вы не будете ничего вытворять, если я ненадолго отлучусь?

– Постараюсь, – отрезал старик и вновь прикрыл веки.

Пастырь кивнул – самому себе. А после спешно покинул хижину, накинув, как бушлат, свою сутану. Её полы развевались у настоятельских ног ореолом. Дел у священника набралось множество, и он, в свою очередь, был полон решимости разделаться с ними. Предстояло привести себя в порядок. Затем навестить Мэгги О'Коннели. Алистеру помнилось, что старуха на днях к нему захаживала с одним вопросом, только вот с каким? Он не помнил. Помимо прочего, нужно было заплатить сестре Кэлли – уж больно много она ворчала, что расходовала компрессы, настои бузины и собственное время на Мануса. На мгновение в голове Фланагана мелькнула мысль навестить и Району в лавочке, но он тут же её прогнал. С чего бы им видеться? Чтобы поблагодарить за блинчики? Лучше уж в церковь сходить – вдруг Оскар, Эдалин или кто ещё решили снова исповедаться?

Погода стояла почти ясная. Перистые облака старым ситцем обтягивали небосвод, рвались на глазах и уплывали куда-то за края мироздания. Ветра, казалось, вовсе не было. Но стоило приглядеться к веткам редких кустарников, как сразу бросались в